Кое-что о привязанности

«Война состоит из непредусмотренных событий» — Наполеон Бонапарт

— Александр Петрович!.. — голос одного из солдат, пока молодая столица пробирался через сожжённые деревянные брусья, которые доселе представляли из себя красочные, добротно выстроенные здания. Узкие дороги на небольших улочках были завалены следами исчезнувших навсегда в пожаре домов, спёртый воздух всё ещё был насквозь пропитан жгучим запахом дыма, в некоторых местах до сих пор поднимающегося тонкой струйкой из-под обломков. Подошвы сапог то и дело натыкались на разбросанные повсеместно останки человеческого быта, некоторые из которых принадлежали бежавшим из города французам. — …Нам необходимо вернуться к Его Величеству императору Александру Павловичу, он не… Каждое слово отдавалось в висках тяжёлым боем, словно две сотни колоколов одновременно звонили прямо под ухом, пока голова трещала от пульсирующей боли. Санкт-Петербург уверенно ступал по сгоревшим улочкам, словно прожил здесь всю свою жизнь. Он мог лишь догадываться, где нужно искать дорогого человека, мог лишь тешить себя слабой надеждой о том, что промелькнувшая в мыслях догадка окажется верной, и тело он успеет найти раньше, чем случиться непоправимое. Смотря правде в глаза, стоило сказать, что Романов понятия не имел, что будет делать с полуживым (по крайней мере, ему так хотелось думать) олицетворением Москвы, ведь их состояние напрямую зависит от состояния города, к которому они привязаны. В такие беспокойные для страны времена город не успеют отстроить за короткий срок… Да и будут ли вообще?.. По пылающим от духоты и бега щекам скатывались слёзы, а дыхания попросту не хватало, хриплый рваный кашель вырывался из сухого, словно сжатого горла. Как сжимал когда-то, в относительно недалёком восемнадцатом веке, своими собственными руками Московский. Сейчас, в самом начале девятнадцатого столетия, Романов мечтает о том, чтобы его всё-таки придушили, потому что сегодняшний день смахивает, скорее, на кошмар, который должен будить посреди ночи, но никак не претворяться в явь. Входя на территорию бывшего Китай-города, Саша чуть замедляется, переключаясь с бега на быстрый шаг. По мере приближения к Кремлю, запах дыма усиливается, а воздух становиться ещё более горячим и спёртым. Духота начинает давить на вымотанные лёгкие, и Романов прокашливается и, приглядевшись, замечает мужскую фигуру, лежащую на животе. Сомнения отступают, когда столица с трудом узнаёт в каких-то красных лоскутах остатки знакомого красного сюртука. В другой ладони, такой же обгоревшей, с проступившими на ней венами и сплошь покрытой волдырями, был зажат простой православный крест на самой обыкновенной верёвочке. Александр аккуратно (насколько это вообще возможно, ведь всё тело, включая руки, трясёт, словно в лихорадке, и осуществлять даже самые простые действия с каждой секундой становится всё труднее и проблематичнее) поворачивает к себе грязное от земли и пепла лицо и вглядывается в черты лица, которые почти не пострадали от огня. Измазанные в саже белёсые брови нахмурены, а на щеках — следы, оставленные огнём. Основные увечья — ободранная кожа и разбитый нос, видимо, появившиеся вследствие падения. Александр нежно, едва ли касаясь, провёл изящными пальчиками по ранам на правой щеке, постепенно опускаясь к затылку, сплошь покрытому толстой коркой сильнейших ожогов, и под конец опускаясь на оголённое запястье, где под изуродованной пламенем кожей едва ли, с большими и явно не сулящими ничего хорошего промежутками между ударами бился слабый пульс. Сердце столицы же, наоборот, заколотилось с усиленной скоростью. — Миша… — прохрипел Саша и легонечко потрепал за плечи, одежда на которых была прожжена насквозь, обнажая ожоги. — М-мишенька, ну пожал-луйста… Дыхание перехватило, и Романов судорожно и громко всхлипнул. Прижимая к груди обгоревшее тело и придерживая его под лопатки, он касается пересохшими губами к ободранному и искалеченному лбу, пока с щёк катятся слёзы на некогда светлую, с рыжеватым отливом макушку. В этой тишине даже сквозь плотную ткань военного мундира ощущаются слабые удары сердца Москвы. Где-то в глубине воспалённого сознания теплилась здравая мысль о том, что нужно поскорее доставить Мишу к врачу или хотя бы уйти с останков бывшего города, где до сих пор весь воздух насквозь пропитан дымом, затрудняя дыхание и вызывая риск прямо здесь упасть в обморок, стоит подышать этой противной смесью газов чуть подольше. Саша со всей нежностью поглаживает лопатки и в полубреду шепчет прямо на ухо Московскому одну и ту же фразу: — Всё будет хорошо, обещаю… Только потерпи немного, Мишенька… От истерики, с каждой секундой подступающей с новой силой, будто волны прибоя разбиваются о морской берег, голос сбивается, и последние слова вырываются совсем тихо и неразборчиво, вязко запутываясь друг в друге. Все уроки этикета и умения вести себя в обществе, преподаваемые первопрестольной столицей, в этот момент частично позабылись. «Что бы сейчас сказал Михаил Юрьевич, глядя на то, как его такой послушный и образованный воспитанник сейчас и предложение нормально произнести не может, а только и захлёбывается в собственных слезах?.. Парню понадобилось немного времени и очень сильно напрячь память, чтобы вспомнить самое главное наставление, то самое, которое ему повторяли изо дня в день в надежде вбить в голову на всю оставшуюся жизнь. — Я не прошу от Вас невозможного… скажем, гору свернуть… — мерно, выделяя каждое слово, чеканил Михаил, расхаживая по комнате, и то и дело бросал косой, острый взгляд на Сашу, который смирно сидел за партой, ёжась от того, насколько строго сейчас звучал голос преподавателя. — Я прошу лишь от Вас запомнить простейшие правила этикета. Всего-то несколько пунктов того, как стоит себя вести столице Великого государства (то есть, Вам, Александр). Самое главное правило… — мужчина остановился и на долю секунды замолк, но почти сразу продолжил. — Всегда сохраняйте ледяное спокойствие. Какой бы ни была ситуация. Смерть любимого человека, проигрыш в войне, не важно. Вы, тот, кто представляет свою страну, не имеет права посрамить её честь захлестнувшими Вас глупыми эмоциями. Даже, когда рядом никого нет. Помните, что всегда необходимо сохранять здравый рассудок и мыслить и действовать разумно, без лишних эмоций и чувств. Да, нынешняя картина, разворачивающаяся прямо сейчас в самом центре Китай-города, Московскому бы точно не пришлась по душе. Крепче ухватив бессознательное, хорошо сложенное тело за плечи, Саша оторвал его от земли и, прилагая некоторые усилия, пошёл навстречу трём солдатам. При виде недавней сцены, они замедлились и решили не тревожить столицу, понимая, что сейчас не стоит пытаться поговорить с ним, а дать время осознать и принять ситуацию. Мелкие слёзы продолжали сбегать по фарфоровой, нездорово бледной коже щёк, приземляясь на ожоги Москвы. Пальцы, сжимающие крепкие, ссутуленные плечи, по-прежнему пробивала мелкая дрожь, но уже не столь сильно, как до этого. — Мы сию же минуту отправляемся в Петербург. Пока я буду у императора, придворному лекарю необходимо будет осмотреть Михаила Юрьевича.

***

Запах самых различных лекарственных препаратов перемешивался с более сладким и приторным, заставляя сморщить нос от неприязни и жмурить закрытые глаза, которые ещё не в состоянии были открыться. Любые попытки посмотреть, что же вокруг происходит и где он находится отдавались импульсами нестерпимой ноющей боли, отправлявшейся, словно состав поезда, от виска по челюсти до самого уголка рта. Сквозь закрытое правое веко едва ли пробивается приглушённый, мягкий свет, подобный свечке. «Первопрестольная столица, Мать городов русских не в состоянии открыть глаза после небольшого происшествия, серьёзно? Что о благоговейном своём наставнике подумал бы Александр Петрович, а?» Сдерживая невыносимую боль в затылке и ощущая на нём противно взмокшие от пота бинты, Московский рывком распахнул глаза и задержал так на несколько секунд, прежде чем оставить только лёгкий прищур. Темнеющий в комнатном полумраке потолок и стены, на которых в пламени маленькой свечки, расположенной на столе, плясали тени, что отбрасывали высокий шкаф, стопка книг и стул у изголовья кровати с левой стороны. На нём, прислонившись лбом к стенке шкафа и сложив руки у себя на груди, спокойно спал Саша. По крайней мере, Михаилу приходилось тешить себя надеждой, что этот сон и правда можно назвать спокойным. Сейчас ненаглядная Северная столица выглядел максимально расслаблено и умиротворённо, забавно оттопырив по-мертвецки бледные губы. «Ты, наверное, совсем не лучше выглядишь, а даже хуже после пожара.» Облегчение окутало слабое, скованное бессилием и тянущей болью тело, покоившееся на кровати. Перед болезненными блёкло-голубыми глазами сейчас предстал именно тот результат, которого Миша и добивался. Рядом с ним спит целый и совсем невредимый Романов. Он слишком невинен, чтобы просто взять и погибнуть из-за того, что просто является главным городом своей страны. Тем более, от рук этого идиота Парижа. Какое-то время Москва продолжал в полусидящем положении рассматривать убранство комнаты, в которой он находился одному Богу известно сколько дней или даже возможно недель. Внезапное чувство, будто на горло кто-то наступил тяжёлой подошвой, выбило из груди весь воздух, заставив выдавить из себя хриплое и ужасно жалкое подобие кашля. Пытаясь унять кашель или хотя бы прикрыть рот всё ещё немеющей рукой, Москва не заметил, как к нему уже подскочил проснувшийся Саша. Возможно, он даже не спал, а просто слегка задремал, чтобы быть готовым к пробуждению своего наставника?.. Рука Санкт-Петербурга нежно поглаживала беспокойно вздымающуюся под тёплым пуховым одеялом грудь, аккуратно забираясь под него и начиная массировать медленными круговыми движениями. — Всё хорошо, Мишенька, потерпи, очень прошу тебя… Лекарь сказал, что тебе должно стать легче где-то через месяц. Совсем скоро это закончится… Мишенька… Михаил, так привыкший слышать в свой адрес сухое «Москва» или пропитанное насквозь почтением и уважением «Михаил Юрьевич», смаковал новое обращение, вырвавшееся от Романова с такой нежностью и участливостью. Тот, легонечко взяв Мишу за плечи, положил себе на грудь, успокаивающе проводя вдоль руки, которая также не чувствовала ни единого прикосновения. Над ухом проносилось сбивчивое и нервное: «Скоро всё будет… и город восстановят… и ты выздоровеешь совсем скоренько, только потерпи…. Про себя Московский усмехнулся тем попыткам Санкт-Петербурга утешить его. «Ты это, скорее, себе говоришь, нежели мне, Саш. Себя успокаиваешь, приговариваешь, что всё наладится. Но на затворках души зарождался из маленькой искорки слабый огонёк из смеси благодарности и непонимания. Неужели годы издевательств, практически лишённых радостных моментов и взаимопонимания, совсем позабылись и разбились о самопожертвование Москвы, как об айсберг? Саша опустился к его лицу и внимательно, даже с некой задумчивостью посмотрел в чужие глаза, словно завидев в них что-то интересное. Но кроме слёз в них, увы, не было ничего интересного. Что-то ещё намеревается, но пока что не может решиться высказать? Романов коснулся губ Мишиных губ своими, ненадолго задерживаясь на них, прежде чем сконфуженно отстраниться. По правой его щеке протянулась дорожка слезы. Старший ещё некоторое время ошарашенно смотрел на неё, пока рука столицы продолжила хозяйничать на его руке. Обрывки слов так и остались невысказанными, застряв в стиснутом не отходящей болью горле. «Как бы я тобой ни дорожил, мой дорогой Сашенька, тебе нужен совсем не я, а кто-то, кто может позаботиться о тебе, кто всегда был и будет рядом с тобой… А не чёрствая корка хлеба вроде меня, что оскорбляла тебя все эти годы, сжираемая даже не столь ненавистью, сколько глупой завистью… — Спасибо… — прошептал Саша не удержавшись от всхлипа, но продолжая рассыпаться в благодарностях дрожащим от плача голосом. — Спасибо тебе огромное, Мишенька! Я даже представить себе не мог, что ты согласишься пожертвовать собой ради меня… Я горжусь тобой… Последнее слово произнеслось совсем уж тихо и надрывно. Дрожащей и слабой рукой Миша нащупал правую руку Романова, которая опиралась на белую простынь, и невесомо коснулся её. — Больше всего я боялся не проигрыша в войне… — сбивчиво продолжил Санкт-Петербург. — Я боялся потерять тебя… Ты говорил мне не привязываться ни к кому, я запомнил все твои наставления. Москва поднял на него взгляд, полный любви и благодарности, которые он никогда не выказывал по отношению к столице империи. — Но к тебе, пожалуй, я всё же привязался. Слишком сильно для того, чтобы просто взять и потерять тебя из-за какого-то Наполеона с Парижем. На светлую макушку приземлился поцелуй. По исцарапанной щеке прокатилась одиночная слеза. «Спасибо, что доверился мне после века издевательств над тобой.»

***

Под вечер ветер в северной столице начал заметно крепчать. Волны и без того беспокойной реки Невы поднялись ещё сильнее, но, кажется, выходить из отведённых им берегов не намеревались. С каждым днём всё сильнее чувствовалось приближение зимы, словно она уже едет, а понижение температур и особо буйные порывы ветра — предупреждающие о её приближении телеграммы. Петербург сжимает белоснежные, почти как его кожа, балконные перила ещё сильнее, задумчиво и даже с некой печалью, плескавшейся в его глазах, как те самые невские волны, смотря куда-то за завесу тумана, покрывавшего город сверху. На вопрос о том, как продвигается восстановление Москвы, ему дали лаконичный и чёткий ответ: за десять лет точно не получится отстроить город, минимальный срок — пятнадцать. Во встречных и не совсем тактичных с точки зрения Романова вопросах о том, какое ему дело до первопрестольной, он видел стрелы, которые ему вонзали прямо в грудь его же соотечественники. — Я бы не советовал стоять здесь слишком долго. — прошелестел совсем рядом тихий голос. — Похолодало. А ты не взял с собой даже накидки. У выхода на балкон, закутавшись в Сашино одеяло, стоял Миша. Несмотря на ещё далеко не до конца зажившие раны и жалобы на слабость, он уже находит в себе силы подниматься с кровати и бродить по дворцу, пропуская мимо ушей наказы лекаря соблюдать постельный режим. — А ты босиком стоишь. Между прочим, из нас двоих не мне приказали поберечь своё здоровье и стараться лишний раз не подвергать его опасности. — укоризненно заметил Романов. — Но это не значит, что тебе можно его гробить. Не хватало ещё, чтобы наша дражайшая столица слегла с высокой температурой и ознобом. — по-доброму съехидничал Миша, подходя ближе и накидывая одеяло на опущенные плечики любимого. Эта деталь не укрылась от цепкого взгляда голубых глаз. Тяжёлый вздох сорвался с обветренных, бледных губ Москвы. Он легонько, совсем не больно оставил на чужом лбу щелбан. — Снова думаешь о строительстве города? Брось это дело… Петербург погладил Московского по голове, чувствуя, как где-то в глубине души разливается нежность при виде того, как улыбка на его губах становится шире и словно начинает сверкать ещё ярче. Светлые волосы заметно отросли, пускай, ещё не до прежней длины. Каждую ночь перебирая выцвевшие, словно выгоревшие вместе с городом пряди, Саша нашёптывает, что они обязательно отрастут, и будут ещё красивее, чем были до войны, что и город точно также скоро-скоро отстроят, что он будет самым-самым прекрасным во всей Империи. Московский давно не ребёнок, чтобы ему рассказывали сказочки про «Долго и Счастливо», в котором королевство не знает бед, а король гуляет по своему цветущему саду с красавицей-королевой под ручку, и всё счастливы да здоровы. Московский, как бы ему не твердили перед сном обратное, с грустью для себя самого понимает, что отстроят его город ещё совсем не скоро, а в будущем у них будет далеко не всё так просто и легко. — Мы смогли наладить наши с тобой отношения. Более того, мы их укрепили! И с этим нельзя не согласиться. Это — совсем маленький и не совсем уверенный, но всё же первый шаг на пути к их общему счастливому будущему. Москва переплетает свои пальцы с бледными, мелкими шрамами, служившими напоминаниями о сентябре, с ухоженными и тонкими пальчиками Романова и оставляет поцелуй на тыльной стороне его ладони. Младший игриво закатывает глаза и утыкается замерзшим носом во всё ещё забинтованную шею, подмечая про себя, что снимут эти повязки не скоро. Миша способен чувствовать эти робкие, старающиеся ненароком не навредить прикосновения только кончиками нескольких пальцев, и от этого становится стыдно. Его бросает в это непонятное чувство, будто с корабля в океан, а попытки вдохнуть бессмысленны, ведь волны попадают в лёгкие. Саша прижимается ещё ближе и сцепляет руки за широкой спиной, позволяя краю одеяла, который ему вручили, опуститься на балконный пол. По всему телу столицы прошлись мелкие мурашки. — Я люблю тебя… — Александр, Вы можете быть таким красноречивым если захотите. Вспомните, как рассыпались в комплиментах и красивых речевых оборотах при виде придворных дам, удостоенных чести потанцевать с Вами, вспомните, в конце концов, как Вы цитировали своих любимых поэтов, вроде какого-нибудь Державина… А мне Вы можете выдать лишь эти три слова? — съязвил Московский и тихонько, совсем беззлобно усмехнулся. Романов выдохнул и обхватил руками его шею, коснувшись губами прохладной от ветра щеки. — Не больно? Мне отпустить? И, получив отрицательный кивок, остаётся в таком положении, правда, из-за разницы в росте, приходится чуть-чуть приподняться на носочки. — Сегодня вечером можем посидеть в библиотеке, если ты, конечно не откажешься. Я покажу тебе одну интересную книгу. Думаю, тебе интересно будет почитать. — С превеликим удовольствием приму Вашу приглашение, Александр Петрович… С превеликим удовольствием… — ответил Москва, обнимая Сашу за плечи и разворачивая назад, к виду на город. На бледном небе, по цвету напоминавшем отцветающую сирень, зажигались блёклые, самые первые звёзды.