Чтоб ещё хоть раз...

— Хочу, чтобы ты сел мне на член прямо на сцене. Началась вторая неделя их пребывания в Америке, только-только отгремело выступление на Грэмми, которым стоило гордиться. Хотя несчастную статуэтку, которую они хотели уже просто из принципа, они так и не взяли. В любом случае, всё это осталось в дне вчерашнем, а в дне сегодняшнем Чонгук, после почти двухнедельного воздержания, восседал верхом на бёдрах Тэ с членом внутри себя и тихо постанывал, цепляясь руками за тонкую мягкую талию Кима. — Опять тебе американский воздух в голову ударил? — с хрипотцой выдыхает, опускаясь до основания. — Возможно… немного, — Тэхён подбрасывает бёдра, желая войти ещё глубже, — просто хочется, знаешь, — сжимает плотные ягодицы Гука, насаживая крепче, прерывая фразу, чтобы послушать медовый стон, — чтобы хотя бы на одном из континентов некоторые позатыкали рты. Гук наклоняется ближе, нависая над губами Тэхёна: — Я не против, если они заткнут рты, — волнообразное движение тазом заставляет Тэхёна вздрогнуть от мурашек вдоль позвоночника, — но прямо сейчас я хочу заткнуть только… ах… один конкретный рот, — таз снова двигается, задавая неспешный, почти тантрический темп. Лицо Чонгука покачивается в такт движениям, переливается бликами его космической лампы, искажённое… нет, вылепленное очевидным наслаждением. Тэхёна ведёт, и мурашки уже достают, кажется, до всех внутренних органов. Чонгук продолжает прерывисто выдыхать прямо у его губ, двигаясь неспешно, сакрально и до ломоты правильно. Хочется сорваться в бешеную долбёжку и растекаться друг по другу жжёным сахаром одновременно. — Тогда займи этот рот чем-нибудь, милый, — голос сочится лукавством, которое не проникает в глаза. В них — покорное ожидание. Даром, что Тэхён внутри — сегодня именно он снизу. Сегодня трахают его. Используют его, чтобы трахнуть себя. Доставить себе удовольствие. Чонгук обхватывает челюсть Тэ, прислоняет палец к губам — тот, который с его именем и короной над ним — и давит, проникая внутрь. Играет с языком, сгибает, нежно оглаживая подушечкой вдоль нижней челюсти, неосторожно, в порыве дикого желания увидеть подчинение, суёт глубже — Тэхён кашляет. Кого-то это сбило бы с настроя, заставило усмехнуться, смутиться — Чонгук только челюсть напрягает и толкается в щёку языком. Спустя столько лет у них уже не осталось места для неловкости — только иногда для жёсткости, граничащей жестокостью. А иногда и переходящей эту грань — под нужное настроение. — Соси лучше, — и добавляет второй палец, слитно ускоряя темп — видно, сам напряжён, точно пружина в готовом взвестись курке. Тэхён отзывается на это напряжение, накаляется в ответ, с охотой засасывая пальцы, создавая вокруг них вакуум. Ему ебать как доставляет видеть звёзды в глазах напротив, собирающиеся в микрокосмосы только для него одного. Его кроет от тремора, зарождающегося в крепких мышцах бёдер, которые сжимают его бока. Его тащит от стиснутого между животами члена со скользящей от вязкой влаги горячей головкой и плавит от музыкально уходящего вниз протяжного стона. Тэхён давно в Чонгуке, физически — по самые яйца, метафорически — по самую макушку и даже немного сверх, вот только почему-то в Америке этого становится недостаточно. Ему хочется больше. За дверями спальни — проникнуть друг в друга всем, чем можно, так, чтобы в очередной раз впечататься, вплавиться под кожу друг друга, чтобы запредельно близко, и чтобы жутко громко, и чтобы это в последующие дни не просто в ладошках носить — за вымуштрованной бронёй рёбер у самого сердца греть. За дверями очередного отеля — стягиваться канатами, осязаемыми ими самими, недоступными чужим глазам. А хочется дать доступ. Хочется показать — вот же они, криптонитовые тросы. Банально, но сердце к сердцу, нога к ноге, и там, где у одного рука поднимается — у другого поднимается тоже, там, где поворачивает шею один — второй неизменно повернётся вслед. Тэхён распластан под Чонгуком, разложен и отдан, а Чонгук, со свойственной ему ненасытностью, с так и неизжитым желанием своё под себя подгребать, как дракон над своим драгоценным золотом нависает, пальцами слюну по губам мажет, второй рукой в корни волос впиваясь, оттягивая для лучшего обзора, и движется, движется, движется. Всё хаотичнее рвано толкается, прогибаясь, поддаваясь надавливающим на поясницу тонким пальцам. Хмурится, тянет воздух сквозь сжатые зубы и глаза закрывать отказывается, наблюдая за раскайфованным личным искушением. Точёный пресс начинает судорожно поджиматься, и кадык дёргается в поиске воздуха, и Тэхён понимает — самое время срываться. Самое время ягодицы плотно обхватить и разводить шире, самое время подаваться бёдрами навстречу и помогать дойти до единственно возможного края их отношений, самое время впиться в ключицу и по протоптанной дорожке вверх — по солёной шее, по венке, до нежной кожи за ухом — первое найденное чувствительное место, когда ещё даже чувственности не было — через мочку и вниз по скуле падать к шоколадной родинке, жаться горячими влажными поцелуями — и никаких видимых следов. А так хочется. Чонгук оплетает Тэхёна руками, жмётся ближе, в шею ныряет, наконец-то отдавая контроль, растворяется в ощущениях — вот так, посреди очень важной рабочей поездки, которые всё равно едва ли кончаются, после перенесённой болезни, с ожидающими где-то далеко за дверями их маленькой безопасности фанатами, под жёстким регламентом и расписанной по часам жизнью — обнимая любимого человека, в стотысячный раз кончая с его именем на губах, он чувствует себя реальным до невозможности. Цельным. Тэхён следует прямо за ним — финально притираясь ближе, приоткрытым в стоне ртом вжимаясь Чонгуку в кромку волос у виска, кончает, не выходя — всё равно в презерватив, чувствуя мягкое ритмичное давление на член, и обнимает крепче. Слушает затихающие выдохи, проживает момент — только что закончился охеренный секс, лампа всё ещё галлюциногенно гоняет по комнате космическое освещение, остывают тела, расслабляются, оставаясь друг в друге даже больше, чем пару минут назад — и опавший, потихоньку выскальзывающий член тут ни при чём. Чонгук заёрзал, скатываясь на бок, тонкие нити спермы протянулись от живота к животу. Заботу после берёт на себя Тэхён — снимает презерватив, завязывая и оставляя у ножки кровати, тянется за салфетками, промакивает шею и лоб, обтирает животы, проходится между ягодиц, ерошит пальцами повлажневшие волосы, ловит губами ленивую благодарную улыбку. Чонгук — разомлевший, сонно полуморгающий, растерявший всё своё желание устанавливать правила — наблюдает за тихой уютной суетой своего человека, приподнимается, чтобы помочь вытянуть из-под себя одеяло и, удовлетворённо вздохнув, жмётся ближе, нос к носу, ладони прячет на груди, подставляет бедро для закинутой — привычно — ноги. — Так что насчёт посидеть на моём члене у всех на глазах? — Тэхён эксгибиционист, каких поискать, и Чонгуку это прекрасно известно. Театрал прирождённый — ему нужно, чтобы была публика, нужно, чтобы драма непременно отзывалась вовне, расходилась по воде кругами и доставала волнами до самого отдалённого берега. А ещё Чонгуку известно, как сильно Тэхёну хочется хоть какой-то видимости для них — честно говоря, гораздо сильнее, чем самому Чонгуку. — Тэ… — Гуки. — Тэ… — и вздыхает, понимая, что проще уточнить, чем начинать отказываться сразу, — как ты себе это представляешь? — Ооо, я очень хорошо себе это представляю, — щекочет бок, поигрывая бровями с совершенно маньячной своей квадратной улыбочкой, — ну послушай, я же тебе не предлагаю штаны снимать. Смекаешь? — Смекаю, солнце, что мы выхватим после этого таких пропиздонов… — начинает Гук, только чтобы быть остановленным пальцем на губах. — Неа, милый, нет. Это Америка, нам после концерта Стайлза ничего не было. Ничего не будет, если мы расшалимся ещё немного, — Тэхён мягко поглаживает его вдоль позвоночника, ощущая, что сопротивление потихоньку стихает, — к тому же, всё в рамках сцены, опять спишут на фансервис. Не мне тебе рассказывать. Гук вздыхает, подтягивая бедро Тэхёна, перекинутое через его бок, повыше, и легко шлёпает по ягодице. Знает, признаётся себе, что внутри уже согласился, что подспудно уже предвкушает этот момент, шум фанатов в зале, пестрящие фанкамами соцсети. И хотя он помнит и о строгих взглядах Намджуна, преследующих уже не первый и даже не пятый год, и об укоризненном молчании менеджеров, и о вполне громких возмущениях PR-отдела, вынужденного разбираться со всем, что выходит за рамки их сценария — сейчас, смотря на закушенную губу и по-лисьи прищуренные глаза, Гук абсолютно решительно не в состоянии сгенерировать хотя бы один аргумент «против». — Ладно, — побеждённо выдыхает он, видя, как его явное согласие искрами отлетает от вмиг повеселевшего и взбудораженного Тэхёна, который даже слегка взвизгивает и забирается Чонгуку на бёдра, явно собираясь вещать. — Гуки, обещаю, это будет весело! Я всё придумал… *** Несколько дней спустя Чонгук ходит по сцене и думает «Да чтобы я ещё хоть раз…» Правда, думал он так уже не меньше раз пятидесяти, и всё равно вновь и вновь ведётся на любимую ухмылку, соглашаясь на любые, по меркам обычного человека в общем-то простые, вещи, по их меркам — безумства. Вот он видит, как рядом с ним проходит и демонстративно (для него) садится на сцену Тэхён. В позу лотоса — ничего такого, но для Чонгука, когда он кидает взгляд туда, это выглядит так, будто Тэхён расселся тут голый. Чонгук слегка заторможенно реагирует на слова хёнов, на забавные кадры из зала, транслирующиеся на большом экране, с ноги на ногу без конца переминается — «сейчас-не сейчас». Всё его внимание — внутри, в районе сердца, что сейчас разгоняется быстрее, чем при самой сложной хореографии. Он едва ли может вспомнить, какой из моментов публичных проявлений чувств вызывал у него такой отклик — разве что тот неожиданный поцелуй в щёку, когда после он, наряженный, словно принц, сидел с ошалевшими глазами, выпав из мира на долгие полминуты. Тэхён любит пересматривать этот момент, каждый раз, кажется, всё громче хохоча над выражением лица Чонгука. Недавно даже слёзы полил — то ли от умиления, то ли от истерики. Но то было давно, его бедное сердце отвыкло от подобных перегрузок, а потому сейчас либо Чонгук что-то уже предпримет, либо его хватит инфаркт. Краем глаза отслеживает Тэхёна — вот у кого жизнь прекрасна! Сидит, тянет ухмылку хитрющую, поглядывает по сторонам, как заправский шпиён, а сам весь бдит за Чонгуком. Чонгук чувствует его взгляд искоса, немую провокацию, насмешливое ожидание. И сам и веселится, и бесится. И пока Чонгук продолжает красться аки мышь, Намджун настойчиво продолжает стоять над душой двух самых младших, всем своим видом намекая, что на этой сцене без его на то позволения ни один член не будет осёдланным. Чонгук мнётся в нерешительности ещё некоторое время, а затем целеустремляется к лидеру под ускоряющийся стук сердца. — Хён, я сейчас сделаю кое-что. Тебе Тэхён должен был сказать, — сбивчиво шепчет Чонгук. Намджун по-деловому резко кивает, настраиваясь, и Чонгук благодарно хлопает его по плечу — за то, что разделяет с ними ответственность, за то, что хотя бы здесь не смотрит строго (хотя, может это только потому, что глаза спрятаны за стёклами очков). — Только вы сильно не затягивайте этот момент, ладно? Живее, не пристраивайся там надолго, — даёт последнее напутствие Намджун, и Чонгук согласно кивает. А потом, вместо того, чтобы двинуться прямо к Тэхёну, разворачивается вслед за Намджуном и делает пару шагов за ним. Ну не может он, понимаете? Страшно ему, и волнительно, и возбуждающе, и даже немного стыдно. Как же так: попой — и на член, да перед пятидесятитысячной толпой. Лидер замечает продолжающееся хождение по мукам, и уже прямо указывает на Тэхёна, говоря «Ну, давай». Чонгук видит, как уже устало переминается Тэхён — наверняка ноги затекли, как всё внимание сконцентрировано на Чимине, как на экране снимают общий план зала и не происходит ничего интересного, и понимает — сейчас или никогда. *** — Чёрт возьми, Тэ, я никогда не буду играть с тобой в покер. Как ты лицо-то удержал? — Да посмотри на себя, сидит спокойненько, как так и надо. — Это я испуганным зайцем замер. Тэхён громко хохочет. Они в спальне в отеле, после душа, хорошего ужина и обсуждения прошедшего концерта по сотому кругу крутят свежие фанкамы с тем самым моментом. Первые несколько десятков раз Чонгук просто хоронился в подушки и рычал/пищал/орал от смущения, пока Тэхён сидел довольный, словно сытый краденной со стола сметаной кот. Сейчас, когда эмоции поутихли, и можно было попытаться более-менее адекватно посмотреть на произошедшую вакханалию, Чонгук никак не мог прекратить восхищаться выдержкой своего мужчины. — На самом деле тут просто не видно. Потом будут видосы покачественнее — кто-нибудь заметит: я там ухмыльнулся в начале, — Тэхён пожимает плечами, запуская видео заново. — Ухмыльнулся? Ухмыльнулся?! Да если бы ты что-то такое сделал, я бы, даже заранее зная, сидел и пялил в одну точку. — Ну так я сидел и пялил, посмотри, — посмеивается Тэ, разворачивая телефон к Чонгуку, — смотри, какое у меня напряжённое лицо. Это я пытался не толкнуться. Хотелось, знаешь ли. Чонгук опять воет и зарывается носом в ложбинку между шеей и плечом. Тэхён опять смеётся, хотя у него уже болят щёки, и перебирает пальцами чонгуковы рёбра. — Блять, я всё-таки не могу поверить, что ты меня на это подбил, — слегка приглушённо доносится до Тэхёна. — Подожди, малыш, у меня есть ещё парочка идей… — Нет, нет и нет, — отрезает Чонгук, заинтересованно поглядывая снизу вверх. Адреналиновый маньяк, мать его. *** Стоит ли упоминать, как именно Тэхён уговорил Чонгука добавить откровенно-неприкрытой нежности в хорягу DNA во время четвёртого концерта в Лас-Вегасе?