Тяжелы времена

      Времена тогда были тяжёлые. Долговременный неурожай из-за периодических налётов на поля и здания, владеющие властью над структурой жизнедеятельности, с вражеской стороны. Поставки зерна всё удлинялись по времени, но земля была сожжена заживо уже около пяти раз каждая, так что сохранение сельского хозяйства в этой отрасли была бесполезна.       Люди умирали пачками каждый день не только с голоду, но и с прочих причин, таких как отсутствие отопления в жилых домах, проблема с водоснабжением и прочее, что можно было бы перечислять вечность. Люди умирали один за другим по причине болезни. Поликлиники и больницы были переполнены ранеными с фронта, так что если бы ты и мог попасть на приём или плановый осмотр, то только если ты по должности выше обычного призывного на бессмысленную бойню.       Санитарочки бегали по всем медицинским учреждениям. Среди них было нередко заметить совсем молодых студенток, что могли пройти лишь поверхностную лекцию по первой помощи. Звали всех, кого не жалели, а не жалели всех. Для государства была важна всякая помощь народа хотя б для уменьшения риска возможности новой проблемы.       Я любил разглядывать на улицах мотивирующие народ плакаты с лозунгами на подобии:

      РАБОТА ЕСТЬ ЧЕСТЬ       ТРУД ЕСТЬ УСПЕХ

      На подобных плакатах были часто изображены героически стоящие женщины или мужчины, и в лицо им бил свет яркого июльского солнца, которого было мало уже как год после начала всего того, что происходит сейчас. В театрах играли мелодии в честь очередной победы войска. Трубы трубили на улицах, в домах и школах. Новости и музыка звучала отовсюду. Все и всегда были в курсе дела в теме политики.       Жил я всё это время в одной из жалких квартир в жилом доме. Часто их выдавали если ты работал на правительство, ибо они довольно таки близки к месту заработка, хотя со мной жили по соседству и обычные люди разных профессиональностей. Моя квартира была больше похожа на то, что обычно оставалось от домов после пожара. Я был богат для того времени, но жил я со щелями на улицу в каждой стене, ободранными обоями, кроватью с клопами и шкафами с норами для крыс.       Я был высоко поставлен в обществе. Это давало мне несметные поблажки и различные бонусы к моей защите от призыва, но тем не менее, страдал я всё также со всем народом вместе. Частенько дома не находилось и крошки хлеба. Я старался делать вид, мол, проживём не в первый раз, но с каждым разом это давалось всё труднее. Моё лицо всё реже и реже выдавало некую наигранную радость дабы меня не схватили подмышки, что жалуюсь на власть. Пока рано утром после очередного обстрела мне на крыльцо не преподнесли заблаговременно батон свежего хлеба и стеклянную пол-литровую бутылку воды.       Я тогда находился на учениях по сохранению собственной жизни. Хотя и учением это было тяжело назвать, скорее бубнёж стариков, стоящих во главе организаций. Напоминало школу, что и заставляло меня ждать конца этого бреда. День тогда был солнечный, такой тёплый майский денёк. Солнце грело лицо, но в филиале было прохладно и только в каких-то окнах к нам пробивались солнечные лучи.       Играла громкая музыка. Что-то вроде гимна, или то, что я никогда бы не стал слушать на постоянной основе. Удар за ударом, попадающий в такт со словами старейшин, и я уже ничего не замечал и не слышал. Рядом со мной перешёптывались, хотя и шёпотом это было тяжело назвать. Никого не заботило выступления главных чинов с бумажками, заполненными текстами. Люди с разными лицами, формами лица переглядывались друг на друга, а я стоял в самой середине без того, с кем можно будет так же открыто нарушать даже самые мелкие правила. Ведь страшнее всего скрытый бунт, чем открытый. Ведь так?       Уже давненько ходили слухи о новом разрушителе идеального общества, что не могло не заинтересовать меня. Но, пожалуй, сейчас не об этом.       Прошло с момента начала около получаса, и всех понемногу начали распускать по домам, на работу и прочие дела. Некоторые оставались побеседовать с сегодня выступающими. Чаще всего это были работники литературного отдела, но не отрицаю, что там могли быть и с прочих отделений. Такие последователи активно замечали все твои недостатки и движения, анализируя каждое тобой совершённое. Неверно поднятая рука секунду ранее рядом с ними, и арест на год-два тебе гарантирован.       Все, кто были по кругу от меня уже не было рядом. Я остался один в филиале, словно на минном поле, где каждый шаг-ошибка. Я еле собрался с мыслями, и мои ноги наконец пошли. Пустой портфель для приличия находился в моей руке, но всё было ощущение, что мои мышцы кисти вот-вот отпустят его, а я так и продолжу стоять и смотреть в даль.       Сначала глухие и отдалённые, потом уже громкий скрежет и был поднят гул. Сирена была слышна одинаково хорошо в любой черте города. Оборудование проверяли на исправность каждые полтора часа без поблажек. Минута, и слышен тихий свист. Пламя, дым, и только после этого грохот и взрыв, как во время грозы. А я стоял, как и до этого на ступенях входа в здание парламента. Я получил чей-то рукой по затылку, а после захват моей руки чужой. Меня тянули прятаться, называя дураком, бездарем, что стою без действия. А я всё оглядываюсь в поисках той самой видимой помощи в пыли дыму.       Объёмная фигура на миг раскрыла свои янтарные глаза, но тут же скрылась, стоило мне закрыть и заново раскрыть глаза. Скрип металлической двери, и я вижу лишь обугленный в самом низу плащ. На миг пепел окрашивается в ярко-красный, и я уже не вижу ничего, кроме как закрытой настежь двери в подземное помещение, когда-то используемое для хранения запасов питания бывших жильцов дома сверху.