Рождество, вибропуля и ящик Пандоры

Врагов слишком много. Иногда Морти думает: почему он всё ещё здесь. Почему он снова, каждый раз, снова и снова позволяет втянуть себя в это безумие. И если раньше их приключения всё-таки были по большей части весёлыми (ради Бога, его пытались изнасиловать один-единственный раз — когда он сам выбирал приключение), то теперь они столь же опасны, сколь и бессмысленны. Знает ли Рик об этом? Иногда, прямо посреди боя, посреди грёбаного фейерверка из инопланетных кишок и их собственной крови, время вдруг замедляется — и он смотрит на них обоих будто со стороны, будто глядит о них фильм или листает комикс. Рик похож на ураган смерти, в погоне за Праймом он находит врагов с гораздо большим успехом чем раньше, и для тех это всегда роковое знакомство. Сам Морти похож на маленького верного вассала, готового прикрыть спину, вонзиться голыми зубами в горло любой твари, посягнувшей на жизнь его хозяина. Его глаза повсюду, оценивают опасность, его палец всё время на курке — он готов постоянно. Это всё, чего он хотел? Никто больше не говорит с ним о колледже, хотя ему вот-вот восемнадцать, Джерри даже подарил ему на прошлый день Рожденья что-то, отдалённо напоминающее модель космического корабля (судя по всему, склеенную Джерри собственноручно). Морти держит в голове карту Галактики, свободно, отключив имплант-переводчик, говорит на пятидесяти четырёх инопланетных языках. Он способен оказать первую помощь ста тринадцати видам разумной жизни (и почти всем инопланетным животным), способен починить заглохший посреди космоса двигатель, а так же разобрать и собрать большую часть известного в Галактике оружия. Он может идти куда угодно, может взять свой собственный корабль и осваивать новые земли, налаживая дипломатические связи Земли с космосом. Может поступить в любой университет и стать космическим ветеринаром, управляющим сети межзвёздных отелей, сценаристом игр виртуальной реальности — кем угодно. Может. Но ему это неинтересно. Почему-то здесь, в гуще боя, вечно держа в поле зрения белый, в разводах сажи и крови, халат, под звуки пуль, врезающихся в плоть, он чувствует себя гораздо больше на своём месте, чем в любой другой локации, будь то школа, земное — или космическое — кафе или гостиная в доме его родителей. Чувствует себя нужным. Врагов слишком много — но это не значит, что они победят. Слабый отголосок боли, которую он испытывает, когда его дед одним взмахом руки перерезает сразу два или три чужих горла, а потом сплёвывает на трупы кровью вперемешку с зубами, не делает всё хуже — скорее наоборот. И когда Рик, пьяный от победы, хрипло смеется, вонзает в него свой невыносимо острый, кипящий восторгом и злостью взгляд, и говорит ему: «Молодец, пёс. Мы сделали это, снова» — Мортино сердце саднит и трескается, и он думает, кивая самому себе — да. Да, это всё, чего он хотел. — Что, Морти, погнали на планету сисек? Ты, ты заслужил, я знаю, как давно тебе этого хочется. Но Морти качает головой. Он давно уже не хочет на планету сисек. — Не, Рик, знаешь, я наверное лучше пойду спать. За-завтра контрольная по математике. Не то чтобы он верил, что ему удастся попасть на контрольную — не говоря о том, чтобы сдать её. Просто... иногда ему хочется взять тайм-аут. Единственное место, где нет Рика, в котором он не против побыть — это его кровать. Конечно, контрольная идёт нахуй, а он сам идёт с Риком на космическую барахолку. Это настоящее развлечение, передышка в череде погонь и перестрелок: можно просто идти и смотреть по сторонам, пялиться на инопланетян, не опасаясь, что они выхватят ствол из-за пазухи, хватать и рассматривать товар и даже торговаться, беся продавцов — такое у Морти развлечение. Он чувствует себя малышом, которого мама только недавно начала брать с собой в супермаркет — вокруг полно пока ещё неизвестных штуковин в красивых обёртках, нарядно одетые взрослые шумят вокруг, и мама преувеличенно крепко держит за руку, боясь потерять. Боится ли Рик? Морти не собирается проверять, просто старается не отставать, не потерять из виду сутулую белую спину, клочки голубовато-седых волос. Пока Рик приценивается к атомным аккумуляторам, Морти обнаруживает маленький островок среди торговых рядов, окружённый зеваками, в центре которого уличный музыкант поёт песню, аккомпанируя себе четырьмя руками на двадцатичетырёхструнной гитаре, или это домбра? Неважно — получается весело, и Морти присоединяется к зевакам, притоптывает в такт, улыбается музыканту, который подмигивает ему. Песня очень весёлая, в ней говорится о бедолаге, который так сильно скучает по родному дому, милому месту, в котором бывает сразу четыре рассвета, а ночью всходят целых двенадцать разноцветных лун, но все они меркнут по сравнению с красотой его возлюбленной, которая ждала его целых четыре года со службы по контракту, а когда он вернулся, без глаза и одной пары рук, она бросила его и ушла к богатому рабовладельцу. Песня простая, припев повторяется раз восемь, и под конец Морти даже подпевает, хлопая в такт в ладоши. Инопланетяне вокруг него одобрительно посмеиваются, предлагают ему присоединиться к музыканту, и тот прерывается, чтобы шутливо приказать ему не мешать зарабатывать. — Иисусе, Морти, да у этого чела струны не строят, тебе не стыдно. Сердитое ворчание за спиной возвращает Морти в реальность, он замолкает, оглядываясь, толпа тут же забывает о нём, вытесняя из своего весёлого круга. — Да ладно, весело же, ну Рик, ты чего. — Да я сорок лет назад на четырёх струнах слабал бы лучше, чем этот хер на своей бандуре. Если, если у тебя два хуя, Морти, ээ-то нихуя не означает, что ты в два раза сексуальнее. Идём, Морти, нам пора. Рик хватает его за руку и утаскивает прочь, типа помогать грузить в тарелку тяжеленные аккумуляторы — прочь от веселья, к которому Морти посмел присоединиться без него. — По-твоему, я должен провести жизнь, смотря только на тебя, — ворчит Морти, который иногда бунтует — против своей странной зависимости, не против Рика. Вырывает руку, и Рик фыркает, но оставляет его в покое, убедившись, что Морти тащится следом. — Да мне похер, на что ты будешь смотреть, Морти, если это не мешает тебе выполнять свои обязанности. За эти годы Морти так привык к этому «ты мой инструмент, так работай и не задавай тупых вопросов», что уже не огрызается. Добравшись до дома, они битый час разгружают тарелку, потом Морти застывает в ожидании нового задания, но Рик, который почему-то дуется, машет ему рукой на дверь. Пожав плечами, Морти уходит — кто он такой, чтобы не воспользоваться свободой. Впрочем, у свободы, как и у всего, что слишком часто писали на флагах, есть и другая сторона — под вечер, пересмотрев в одиночестве первый сезон Яйцелюбов, Морти умирает от скуки и возвращается в гараж. Садится на пол, в угол, где специально для тех, кто заработался ночью и кому лень подниматься наверх, лежит проеденный молью плед и пара облезлых подушек. Наблюдает за работающим дедом, за его такими привычными, резкими и точными движениями, слушает, как звякает металл, когда Рик откладывает отвёртку или роняет на верстак шуруп. — Чего тебе, Морти, — спрашивает Рик спустя полчаса или час. — Мне, мне не нужна твоя помощь сегодня, ээ-это слишком, слишком сложное и... и сай-файное дерьмо для таких ламеров, как ты. Морти улыбается, прислоняется к стене, обнимая одну из подушек. — Просто пришёл... посмотреть на тебя. Рик хмыкает, дёрнув плечом, продолжает работать, не оглянувшись. Морти клонит в сон, и он не сопротивляется, подкладывает под голову вторую подушку. Посреди ночи он просыпается — а может, это всего лишь сон, потому что он укрыт халатом, Рика нет за верстаком, но настольная лампа горит, и недоразобранный (недособранный?) аккумулятор лежит на столе в окружении инструментов, как будто поджидая того, кто вот-вот должен вернуться и продолжить работу. Морти уютно под халатом, снабжённым какой-то хитрой системой поддержки тепла, и сонно улыбнувшись, он снова засыпает. В следующий раз, когда он просыпается, уже наступило утро, ни халата, ни Рика нет, ему холодно в пижамных штанах и старой растянутой майке, и он встаёт, стуча зубами. Идёт в душ, чтобы согреться, встречает Рика, выходящего из ванной в пижаме, и почему-то краснеет: как будто Рик мог услышать его мысли о том, что он собирается подрочить, и не было ли это тем, чем Рик занимался только что. Скользнув по нему равнодушным взглядом, Рик проходит мимо, и Морти скрывается в ванной, прислоняется лбом к холодной плитке, пытаясь заставить сердце перестать грохотать. Смотрит в зеркало: чувак на той стороне привычно тощ и растрёпан, и его старая майка позорно порвалась возле самого ворота, чуть ли не до середины груди... И чёрт побери, ему показалось, или Рик действительно только что пялился на его голую грудь?.. Морти пора лечиться, потому что он не знает на самом деле, боится он этого или... вожделеет. Через полчаса они продают урановые стержни, вытащенные из аккумуляторов, втридорога каким-то друзяшкам Рика, выглядящим, будто они только что сбежали из федеральной тюрьмы, а по пути ещё два раза попались. Рик доволен сделкой, не каждый день в руки попадает восемь килограмм чистейшего кокса, и они едут веселиться. Веселится в основном Рик — Морти уже наигрался во все автоматы, а для Рика это просто антураж, подходящий чтобы нажраться. Прокатившись для галочки на парочке смертельных аттракционов, Морти садится в уголок с вазочкой мороженого и наблюдает за дедом, пьющим на брудершафт с инопланетянами, не забывая засосаться после каждого шота — Морти каждый раз передёргивает, и он утешает себя тем, что Рик уже изобрёл лекарство от космического герпеса. На Мортином столике стоят в ряд три пустые вазочки из-под мороженого, горло саднит, и он клюёт носом, когда Рик подваливает к нему, еле держась на ногах. Плюхается на стул, выпивает из бутылки, которую приволок с собой, и тянется через стол, чтобы потрепать Морти по щеке — и хотя это больше похоже на пощёчину, Морти замирает, встречая нежданную ласку. — Хорошо... хорошо проводишь время, Морти? Там, там новый игровой автомат поставили, нужно убивать громфломитов на скорость, всё как ты любишь, Морти, — дед пьяно хихикает, проходящие мимо инопланетяне ускоряют шаг, с опаской глядя на Морти. — Можешь... можешь сходить взять себе выпить, или, я не знаю, ещё мороженого... А дедушка отойдёт на минутку, одна, ээ, очень милая леди обещала показать мне что-то, чего я ещё не видел, ты себе можешь представить, Морти!.. Рыгнув и поставив пустую бутылку в ряд к его вазочкам, дед снимается с места. Морти вдруг чувствует себя больным — наверное, всё-таки простыл из-за этого мороженого, из-за того, что уснул зимой в гараже. Подумать только, каких-то несчастных два года назад он уписался бы от счастья, погладь его Рик по щеке. Нормальный, такой вполне себе дедовнуковский жест — всё, о чём он мечтал. Наверное, он просто сломался — ведь теперь ему проще убивать за него, получать за него пули, не думая ни о чём, кроме подсчёта потерь противника, чем принимать от него ласку. Морти упрямо берёт ещё мороженого («ну и пускай я заболею и умру от простуды, и кто тогда будет тебе приносить отвёртки?..»), старается не пялиться в ту сторону, куда Рик уволокся со своей милой леди (насколько вообще дикобразьи иголки вместо волос и щупальца вместо пальцев могут быть милыми? Абсолютно — если, конечно, вы не страдаете избыточно планетарным мышлением). Он волокёт бухого, пускающего слюни деда домой, размышляя, переполнится ли когда-нибудь его чаша страданий, или всё закончится только с их смертью. План умереть от простуды проваливается с треском — услышав первый же чих, синий с похмелья Рик без предупреждения всаживает в него шприц с мутной жидкостью, от которого сперва становится охота выблевать внутренности, а затем — затем Морти будто заново рождается. Инструмент должен работать — а не отлынивать от обязанностей, истекая соплями и жаром. По пути с Андромеды (снова ложный сигнал, очередная точка на карте безумия Рика вспыхнула красным и оказалась ещё одной бестолковой голограммой-дразнилкой) их корабль, гружёный оружием под самую крышу, ломается посреди космоса. Морти натягивает скафандр, выползает наружу — очередь Рика сидеть в тачке, за два года у Морти всего пара ключей улетела в космос. Рик спокойно бухает, паля по заблудившимся мелким астероидам, пока Морти ищет поломку. Находит, чинит с трудом, но не собираясь жаловаться — взял мяч, как говорится, — хуячь. Случайно расхуячив себе две фаланги на левой руке, Морти давит вопль боли, надеясь, что помехи на связи не дадут Рику услышать. Возвращается в тарелку под пристальным взглядом, складывает ключи на место — то есть на пол под сиденье. Рик заводит мотор и когда тот отзывается ровным, неторопливым рокотом, ухмыляется Морти — тот отворачивается, пряча от деда самодовольную улыбку и стараясь не потирать слишком явно больную руку. — Ладно, давай сюда, — наконец сжаливается Рик, и Морти, уже готовый скулить от боли, протягивает ему руку. Рик снимает с него перчатку, присвистывает (Морти не хочет смотреть), роется в кармане в поисках своих гаджетов, и через секунду боль уходит почти бесследно. — Ну вот, а ты уж боялся, что дрочить не сможешь, а, Морти? — Я правой дрочу, — на автомате ляпает Морти и тут же заливается краской стыда — почему-то в последнее время всё, что касается темы дрочки, вводит его в смущение. Может быть, потому, что в его фантазиях слишком много седых волос, и хриплого шёпота, и длинных, мозолистых пальцев, пахнущих спиртом и машинным маслом?.. Рик ржёт, а потом — вот блин, он что, всё ещё держит его за руку?.. — подносит его руку ко рту и облизывает его пальцы, стирая с них оставшуюся кровь своим языком — запросто, будто это самый обычный родственный жест, будто у них в семье принято вот так ни с того ни с сего облизывать друг другу пальцы (какая семья, такие и обычаи). — Слюна — лучшая дезинфекция, Морти, не говори, что ты не знал. Рик скалится, наконец-то отпуская его руку, вцепляется в штурвал. — Ну, если она по большей части состоит и-из водяры, то ко-конечно, — соглашается Морти, изо всех сил стараясь придать голосу дерзкость — но тот всё равно дрожит. Он привык к ебанутости Рика, привык, что его то трясут, схватив за шею, то кидают на пол, угрожая и брызгаясь слюной... и, конечно, в его мечтах часто бывало что-то подобное... другое дело, готов ли он к претворению своих фантазий в жизнь? Совсем нет. Да и значит ли это хоть что-то? Или Рик просто издевается над ним и вот-вот заржёт ему в лицо и скажет что-нибудь типа: «Ага, попался, Морти, маленький ты тупой идиот». Если бы он только мог прочитать его мысли — но Рик как незыблемая скала, Бог знает, о чём он там думает, под своей оскаленной в безумной усмешке маской. Рик как ящик Пандоры, который так хочется открыть, чтобы выпустить наружу все тайны, и так страшно — ведь это совершенно точно закончится чем-то ужасным. Рику насрать на его мучения — и он продолжает, заставляя Мортин зад жариться в аду сомнений и жёсткой ночной дрочки, под одеялом, сунув в рот кулак, чтобы не дай бог не услышал кто-то за стенкой. Морти пакует рождественские подарки, надеясь, что сумел сохранить баланс между кринжем и скудными финансовыми возможностями — он просил Рика помочь ему с подарками, но тот захейтил всё, что Морти выбрал для Саммер, Джерри и обеих мам, и Морти послал его нахуй, заливаясь слезами. У него были карманные деньги, и он купил, что сумел найти — но, конечно, это совсем не то. И вот теперь он заворачивает в бумагу с ёлочками и снеговиками самых милых вязаных кроликов, которых он только сумел найти на рождественской распродаже в Уолмарте и думает, не подарить ли Рику резиновый хуй... но у него всё ещё слишком тонка кишка, чтобы шутить с Риком подобным образом, и пятый, самый неказистый кролик отправляется в свой пакет. Вообще-то подарок для Рика был готов у него ещё в ноябре — но хрен теперь он отдаст его этому старому ехидному обмудку. Вся его злость тает, когда он заходит в гостиную, чтобы сгрузить подарки под ёлку, и видит там, среди остальных членов семьи, Рика с бокалом чего-то в руке, одетого в старый рождественский свитер — тот самый, который Морти дарил ему на прошлое Рождество. — Чё как, Морти, — Рик салютует ему бокалом, и Морти кивает ему. — С Рождеством, пёс. Они все поздравляют друг друга, обнимаются и целуются в щёки, и Морти обменивается поцелуями с Риком и впридачу получает ещё и поцелуй в губы. Сердце подскакивает к горлу, и он в панике отскакивает от довольно заржавшего деда, оглядываясь — не заметил ли кто. Никто не заметил. Рик подмигивает Морти, прежде чем свалить на кухню с пустым бокалом, и Морти краснеет, бледнеет, снова ненавидит своего самозваного дедушку всем своим сердцем. Наступает черед рождественского ужина, а затем традиционных посиделок у телевизора, и сам не заметив как, Морти оказывается сидящим рядом с Риком. На экране Матерь драконов самозабвенно целуется с каким-то азиатом, а Морти, ни жив ни мёртв, чувствует чужую горячую ладонь, что забирается ему под футболку, устраивается между лопаток и... остаётся там до конца фильма. Часы пробивают полночь, папа Римский торжественно объявляет Христа родившимся, и можно приступать к разворачиванию подарков. Мамы умилённо хихикают, обнаружив у своих зайчат малюсенькие писюны; остальные тут же бросают дела, чтобы проверить своих — Морти готов провалиться под землю, как, как, блять, он мог не заметить?.. — Оо-отличный подарок, Морти. Я, бля, всю жизнь мечтал о зайце с плюшевым писюном. — Рик, иди нахуй. Морти раскрывает свои подарки, просто надеясь пережить эту ночь и убраться отсюда. Банка мёда от Джерри, новый свитер от мамы, браслет с активацией силового щита от другой мамы (Рик закатывает глаза — он бы, конечно, сделал всё намного круче), «Когда мальчик встречает мальчика» от Саммер... Чего, блин? Морти поднимает глаза на сестру, и та подмигивает ему. Краснея, Морти срывает обёртку с последнего подарка. Это коробка. Коробка от Рика? Не нужно ли ему на всякий случай поместить её в деионизатор и просветить рентгеном прежде чем вскрывать? — Открывай, Морти. Тебе понравится. Морти послушно снимает крышку... — Ого, это что, опять световой меч?.. — Джерри, световой меч был три года назад. Неужели, неужели ты думаешь, что я буду снова дарить то, что подарил Морти роботизированный-я, да ещё и без моего согласия?.. Это не световой меч. Морти поспешно захлопывает крышку, пока не увидел кто-то ещё — кто-то, кто как и он бывал на тематических сайтах и хоть чуть-чуть имеет представление о том, как выглядят секс-игрушки. Долбаный Рик подарил ему вибропулю на Рождество. На проводочке, с долбаным, нахуй, пультом в комплекте. — Ты... ты издеваешься? Рик прямо напротив — скалится, как и всегда. Ну конечно. Он издевается над ним. Кто, как не он, мог распознать самое извращённое в Морти, то, что он так старательно — и видимо безуспешно — пытается скрыть. Кто, кроме него, мог использовать это как повод поглумиться (милый намёк Саммер не в счёт — книжка про влюблённых подростков это вам не искусственный член). — О боже, папа, какая красота!.. Они оба отвлекаются в сторону, где Бет разворачивает подарок от Рика. И, блядь, Морти убьёт этого мудилу — потому что его мама держит в руках то, что он сам выбирал неделю назад на космическом рынке. Всего лишь цветок — роза в простой прозрачной вазе, наполненной особым раствором, в котором она никогда не увянет. Рядом космическая Бет так же восхищённо ахает, развернув свой подарок — набедренную кобуру из шкуры дракона, практически неизносимую. Джерри радуется набору микроскопических камер, с помощью которых можно наблюдать за тем, что происходит в ульях. Саммер, взвизгнув от счастья, уносится к зеркалу, прикладывает к себе что-то сверкающее, что продавец на рынке назвал «последним словом галактической моды» — и не соврал. — Ах ты уёбок. Мортины кулаки сжимаются сами по себе, и Рик поспешно делает шаг назад, заботливо прижимая к груди свой бокал. — Воу, воу... полегче, юный джедай, это вино стоило пятьдесят баксов. — Ты украл мои подарки, скотина. Мне, блять, не нужен световой меч, чтобы надрать тебе зад. Морти наступает на Рика, твёрдо решив отомстить. — Эй, Морти. Кстати... кстати о задах. Там, там твоя новая, ээ, игрушка, кажется, привлекла чьё-то внимание. Морти оборачивается и в один прыжок добирается до своей мамы, выхватывает у неё скромную коричневую коробочку, которую она собирается открыть. — Что там, сынок? От кого это, от папы? — Это, это... это случайно сюда попало, — мямлит Морти, отступая в направлении лестницы. Рик позади Бет нагло ржёт и чокается с его воображаемым бокалом своим настоящим, осушает его до дна. «Иди нахуй», — одними губами говорит ему Морти и сбегает наверх. Это худшее Рождество. Хуже только то, с роботом-Риком, которого он, идиот, успел полюбить — как своего настоящего, доброго, идеального дедушку. Всё плохо настолько — он злой настолько, что даже не может заплакать. Грёбаный Рик. В порыве гнева Морти забрасывает коробку с подарком в тёмный угол под столом. Забирается в кровать, укутавшись в злобный, обиженный кокон. Грёбаный Рик. За окном запускают салюты, слышны приглушённые стеклом голоса мам, Джерри и Саммер — а Морти лежит в кровати, ворочаясь, не в силах уснуть. Старая добрая дрочка — вот что всегда спасало его от бессонницы... и от обиды. И на этот раз, блядь, на этот раз он не будет думать о Рике. Член уже трётся об пижаму, Морти запускает руку в штаны, двигает вдоль — раз, другой, третий, упрямо вызывая на сетчатку образы голой Джессики — грудь, обтянутая прозрачным купальником, зад в невидимых стрингах. Три года назад он кончил бы за десять движений — его личный рекорд четыре, но он вообще-то не прочь растянуть удовольствие. Сейчас же счёт идет на четвёртый десяток — а член как стоял, так и стоит, зараза. — Грёбаный Рик. Морти сдаётся, откинув одеяло, достаёт из-под стола коробку, вынимает игрушку. Разобраться с управлением ему, задроту, раз плюнуть. Вернувшись в кровать, он вытаскивает из-под матраса полупустой тюбик крема, щедро смазывает им подарок Рика и свой зад, раздвигая и сгибая в коленях ноги. Он точно уверен, что размеры Рика и близко не сравнятся с габаритами его подарка — но тому, кто привык приходовать себя всего лишь парой пальцев, и того достаточно. Пуля подходит идеально — будто была создана для его задницы. «Твоя анальная полость туга и при этом податлива», вспоминает Морти и тихо фыркает, нажимает на кнопку... И о да, вот оно, то что нужно. Морти сжимает член, неторопливо проводит ладонью — теперь, когда он уверен в результате, ему наоборот охота не кончать подольше. Устроившись поудобнее — одна подушка под голову, другая под жопу — Морти принимается экспериментировать. Меняет режимы, включает и выключает вибрацию в разных темпах, меняет положение тела, заставляя игрушку по-разному прижиматься к своей простате. Когда идеальный угол найден — серией ритмичных нажатий доводит себя до самого края... и отпускает кнопку, делает несколько вдохов и принимается снова. Если бы Рик был внутри него — заботился ли он о нём так же, как он сам сейчас заботится о себе с помощью его подарка? Или просто выебал бы его, сухо и грязно, прижав за шею к стене?.. Морти всё равно. Он принял бы и то, и другое. Он представлял себе Рика разным — и грубым до жестокости, и нежным до боли. Целующим в висок и шепчущим ласковые глупости после каждого движения — и вбивающимся без остановки, резкими, безжалостными толчками, приговаривающим что-то вроде «Какая же ты грязная шлюха, Морти». Сейчас, когда подарок Рика у него внутри, он представляет, как его дед целует его. Как гладит по голове, перебирая волосы. Как называет своим малышом, маленькой сладкой деткой. Почему-то, когда Рик в его фантазиях нежный, удаётся не кончить намного дольше. Морти вспоминает его горячую ладонь на своей пояснице, и себя, не способного шевельнуться, сбежать, оттолкнуть — это чистая власть. Вспоминает его настоящий поцелуй, отдающий спиртом — просто насмешка, но это всё, что у него есть. Вспоминает — Иисусе — свои пальцы у него во рту, его горячий язык, слизывающий кровь. Его холодные светлые глаза, всегда таящие на своём дне безумие и угрозу. Сколько раз Морти проделывает путь туда и обратно? Пять, шесть? Он не знает. И только когда простыня под ним пропитывается потом насквозь, а натёртая кожа на члене начинает болезненно ныть, он отпускает всё. Позволяет всему случиться. Оргазм ошеломляет так, что темнеет в глазах — так, что он стонет, так громко, что его обязательно услышали бы снизу — хорошо, что все ушли гулять. Вместе с освобождением приходят слёзы. Морти плачет, скуля, вытирая перепачканную руку об и так уже влажные простыни. Пискнув от боли, вытаскивает из себя игрушку, рассматривает её, держа за проводок перед глазами, то и дело смаргивая слёзы. Тоскливый комок, застрявший в груди, разорвался, разошёлся, размылся слезами и его оргазмом. Забив на умывание и мытьё игрушки, Морти прячет её под матрас вместе с тюбиком, роняет голову на подушку и — наконец-то — засыпает до самого утра. Поутру он долго валяется в кровати. Рождественский завтрак, традиционно состоящий из остатков Рождественского ужина — едва ли не лучшая часть праздника, однако Морти не собирается спускаться, намереваясь позже уволочь в комнату то, что осталось. Когда он прокрадывается на кухню, тишком-ползком, стараясь не привлечь внимания людей, проводящих время шутя и негромко переговариваясь в гостиной, одна из его мам, та, что ходит в костюме пирата даже по праздникам, всё-таки замечает его. — Спасибо, дорогой, — говорит она ласково, неуверенно протягивает руку, чтобы погладить его по голове — непривычный для нее материнский жест. — Чудесные подарки, ты молодец. — Откуда ты узнала? — Морти краснеет, смущаясь и радуясь, что справедливость каким-то образом восторжествовала. Бет тихо смеётся. — О, твой дед признался после того, как я направила на него бластер и спросила, из чего сделан его скелет. Они оба смеются, и Бет неловко обнимает его, а потом, пожелав счастливого Рождества, уходит обратно в гостиную. Собрав тарелку ништяков — кусок окорока, салат из тунца и здоровенный шмат ванильного пудинга — Морти лезет в холодильник в надежде, что там осталась газировка. — Эй, Морти. Подскочив, Морти стукается башкой об одну из полочек, Рик ржёт за спиной, паскуда. — Чего тебе надо? — Мне? Ничего, просто хотел... хотел пожелать тебе счастливого Рождества. И спросить, спросить, как тебе мой подарок. Кровь бросается Морти в лицо, низко нагнув голову, он хлопает дверцей холодильника, соображая, как протиснуться мимо Рика, загораживающего выход, захватив при этом тарелку. — Отвали, а? Но Рик не собирается отваливать и цепко хватает его за плечи. В груди у Морти что-то обрывается, ноги становятся ватными — мозг выключается, как обычно, когда Рик рядом, и ему не нужно, чтобы ему подавали отвёртки или прикрывали его спину, пока он мочит пришельцев. — Эй, Морти, — снова говорит Рик, тихо и вкрадчиво. — Смотри-ка, что это тут? Против воли Морти смотрит наверх, куда указывает его дед. Кому, блядь, пришло в голову присобачить к кухонной люстре венок из пластмассовой омелы?.. — Знаешь примету, Морти? Морти смотрит в его глаза — насмешливые, с сотней прыгающих в них чертей. Во рту внезапно пересыхает — наверное, оттого, что Рик пялится на его губы. — Чего тебе нужно? — еле слышно спрашивает Морти, уже понимая, что он попал, что его дед вознамерился продолжать свою ебанутую игру, что ему не спастись, пока Рику не надоест, и он не оставит его, разбитого и полностью униженного, ради новой забавы. — Рождество было вчера, пусти меня, придурок. — Хрена с два, Морти. Дед вцепляется в его губы, жадно и властно, и у Морти, маленького куска безвольного дерьма, нет ни сил, ни желания сопротивляться. Прямо за стенкой сидит его семья, а он стоит посреди кухни, позволяя своему деду вытворять с собой это безумие — ну, ведь так было всегда. Оторвавшись от его рта, Рик ухмыляется. — Просто... просто маленькое родственное объятие, Морти, чего ты так напрягся. Мускулы Морти дрожат, его мозг расплавился под этим натиском, уступив всю власть его переполненному гормональным отчаянием телу, вдруг получившему то, к чему оно так давно и безнадёжно стремилось. — Это... это нихуя не по-родственному. Рик хмыкает, не собираясь его отпускать. — Как будто ты против. «Отпусти», хочет взмолиться Морти, сохранивший вот столечко разума. «Продолжай, сделай это ещё раз, сделай со мной всё что хочешь», вопит всё внутри. — Так что насчёт моего подарка, Морти, — снова спрашивает Рик, шепча ему на ухо, одной рукой забираясь к нему под футболку, и у Морти подкашиваются ноги. — Я... я не открывал его, — шелестит Морти из последних сил, и Рик снова смеётся — весело, искренне, а потом — потом он достаёт из кармана маленький блестящий предмет, как две капли воды похожий на то, что сейчас лежит у Морти под матрасом. — Ты, ты разве не заметил, Морти, что там, в коробке, было место для ещё одной такой штуки? — спрашивает Рик, водя ладонью по Мортиной груди. Морти так плохо, Морти в раю, Морти, кажется, сейчас кончит в трусы. — У них на двоих один пульт, понимаешь, что это значит, Морти? Морти качает головой, весь расплавленный под горячей ладонью, а потом всё-таки до него доходит. — О Боже, — скулит Морти и роняет голову Рику на грудь, Рик — его враг номер один, он так привык к его насмешкам, но именно сейчас ему вдруг кажется, что они всё-таки на одной стороне, и у него нет — никогда не было — никого ближе. — Так тебе понравилось, Морти? — мурлычет Рик, лаская Мортины волосы, лаская его шею и кожу за ухом. — Потому что мне, мне, блядь, охуеть как понравилось... Морти больше не может, и звук, который он издаёт, больше всего похож на рыдание. — Мой сладкий, мой маленький озабоченный мальчик... И Рик отпускает его — только затем, чтобы толкнуть к стене, встать перед ним на колени и рывком стянуть с него пижамные штаны, которые Морти так и не удосужился переодеть. — Почему, Морти, — хрипит Рик, лаская его через тонкую ткань трусов. — Почему ты такой?.. «Какой — такой?» — спросил бы Морти, если бы слова не застряли у него в горле, и если бы он вообще умел говорить. Глупый, трусливый, никчёмный? Испорченный? Так много слов, которыми Рик может его охарактеризовать, и все они правда, и Морти всхлипывает, готовясь к очередной порции боли. — Ты, блядь, идеальный, — говорит Рик, бросая на него жгучий взгляд снизу вверх и вытаскивает его член из трусов. А потом Рик берёт его в рот, и весь мир исчезает, исчезает стена, об которую Морти трётся лопатками, исчезают голоса за стеной и тихий смех родственников, которые в любую минуту могут захотеть пить и застать их тут, творящих непотребства под сраной омелой. Остаётся только Рик и его губы, обхватывающие Морти, двигающиеся вдоль него, так сильно, так хорошо его сжимающие, его рот, такой тёплый и влажный, и Морти так хорошо, ему, блядь, охуенно... Что-то прохладное прижимается к его анусу, и он вздрагивает... А потом это что-то проникает внутрь, чудесно и плавно проехав по его простате, а потом — когда этот обмудок успел выкрасть пульт из-под его матраса? — начинает жужжать, именно в том темпе, который так понравился Морти — и Морти взвизгивает, шибается башкой об стену и в панике зажимает рот ладонью, заставив Рика низко просмеяться не выпуская его изо рта, что дарит Морти дополнительные ощущения. Мортины пальцы беспомощно царапают стену, ощущений так много, и это блять Рик, сильно и безжалостно отсасывающий ему, и ему ничего не остаётся, кроме как кончить прямо своему дедушке в рот, и это намного, намного круче, чем его одинокое приключение минувшей ночью. Ноги отказываются служить, и Морти, который всё ещё не может соображать, всё ещё не видит ничего перед собой, сползает по стеночке на пол. Обе Бет заходят на кухню, весело переговариваясь — ну, хотя бы они успели закончить. Рик рывком открывает холодильник, закрывая Морти от посторонних глаз дверцей, ищет что-то внутри, звякая бутылками. Морти старается не дышать. — Привет, пап, передай, пожалуйста, сок. Вон тот кувшин, да, спасибо большое. Присоединишься к нам? Джерри хочет поиграть в настолки. — Конечно, милая, уже иду. Всё что угодно, чтобы вам понравилось это Рождество. — А ты точно не из титана? Все трое смеются и уходят, Морти остаётся один. Голый по пояс, перепачканный собственной спермой и в абсолютном смятении. Всегда было так — его чертов дед-психопат вечно кидается из стороны в сторону, то отталкивая его, то вдруг пытаясь к себе привязать — и сейчас это вышло на какой-то новый, совсем не дедо-внуковский уровень, и вряд ли это то, с чем Морти может справиться. Посидев ещё минутку, Морти встаёт, надевает штаны и уминает тарелку еды прямо на кухне, а потом приканчивает ещё одну порцию. В гостиной играют, кажется, в D&D, никто не собирается его искать, и Морти проскальзывает на лестницу незамеченным, забирается в кровать, расслабленный и умиротворённый после хорошего секса, и лежит, не думая ни о чём и обнимая подушку. Он пытается не заснуть — потому что у него есть одно очень важное дело, для которого нужна ночь, и при мысли о котором его сердце уходит в пятки, а поджилки сладко трепещутся. Но, конечно, он проёбывается, вскакивает с кровати, растрёпанный и не понимающий, где находится, около трёх утра. Возможно ли, что Рик ещё не спит? Или не свалил куда-нибудь в другую Галактику, куда-нибудь, где повеселее? Осторожно высунув нос из комнаты, Морти оглядывается и убеждается: в доме темно и тихо, все спят. Морти крадётся к комнате Рика, осторожно открывает дверь. Тут же сердце радостно (и немножко пугливо) ухает — Рик не спит, а валяется на кровати, даже не сподобившись раздеться, разглядывая какой-то чертёж. — Морти, ты что, заблудился? — Я, эм, я думал, вдруг ты не спишь, я просто, просто хотел... Быть тем, кто проявляет инициативу, оказывается, так трудно, и Морти мямлит, застряв в дверном проёме. Рик закатывает глаза. — Просто закрой эту долбаную дверь, Морти, сквозняк же. Морти смущённо хихикает, закрывает дверь. Семенит к кровати, несмело присаживается рядом. — Так что ты там хотел, Морти, — напоминает Рик. Он выглядит слегка устало, но он не спит, и он не прогнал его, и, бля, шесть часов назад он отсосал Морти под ебучей омелой, а потом он ушёл, не получив ничего взамен, а значит, Морти кое-что ему должен. — Можно... можно поцеловать тебя? — спрашивает Морти слегка дрожащим голосом. Рик пристально смотрит на него, а затем протягивает руку и скользит ею по Мортиной щеке, ласково зарывая в волосы. Сдержав облегчённый вздох, Морти наклоняется к нему... Этот поцелуй совсем не такой, как тот, под омелой. Рик не вцепляется в его губы, не вторгается в его рот, подчиняя и присваивая. Вместо этого он позволяет Морти сделать это так, как он хочет, и Морти целует его нежно, намного нежнее, чем он хотел бы, но Рик перед ним такой спокойный, и расслабленный, и тихий, он так редко видит его таким, что поцелуй сам собой выходит ласковым, почти целомудренным. И вроде бы Рику нравится — когда Морти отрывается от него и смущённо ему улыбается, Рик улыбается ему в ответ. А потом говорит: — Так что, Морти, неужели... неужели тот шикарный отсос, который ты от меня получил, заслуживает всего-навсего этих детсадовских целовашек? Кровь бросается Морти в лицо, и он наконец перестает смущаться — так значит, Рик действительно нуждается в нём, в чём-то, что Морти может ему дать. Морти взбирается на кровать с ногами и садится сверху. Наклоняется и снова целует — по-настоящему, надеясь, что имеет достаточно практики, чтобы не облажаться, не быть слишком влажным или, например, суетливым. Судя по короткому хриплому стону, который издаёт Рик, и по тому, как он вцепляется в его волосы — у него получается. А потом Морти сползает чуть ниже и принимается возиться с застёжкой на брюках Рика под его внимательным, чуть насмешливым взглядом. — Что, Морти, а ты оказывается вовсе не такой трусишка, каким кажешься? — Пошёл ты. Морти расправляется с пуговицей, дёргает вниз замочек молнии. Рик полутвёрдый, и Морти гладит его сквозь бельё, но вскоре, не желая казаться робеющей целкой, вытаскивает его наружу. — Ты, ты, уже делал такое раньше, Морти? — осведомляется Рик хрипловато, и Морти мотает головой. Усмехнувшись, Рик закидывает руки за голову, наблюдает за ним, и Морти преисполняется решимостью компенсировать отсутствие опыта своей заинтересованностью. Не то чтобы он, бля, вообще знает, как это делается. В теории — само собой, но во всех фильмах, которые он смотрел, девушки имели дело с уже хорошо стоящими членами... Должен ли он продолжать ласкать рукой или сразу взять в рот? Он понятия не имеет. Но Рик, Рик, блять, смотрит на него, смотрит и ждёт, чтобы узнать, на что он способен, и стоит ли вообще иметь с ним дело. Решившись, Морти обхватывает Рика ладонью и лижет головку. Рик чистый, и это совсем не неприятно — и судя по тому, как Рик прикрывает глаза и втягивает воздух в ноздри, Морти на верном пути. Приободрившись, Морти начинает вылизывать член, распределяя слюну, и тот ощутимо крепнет, наливаясь кровью и расправляясь навстречу его языку. Время пришло — Морти раскрывает рот пошире, старательно пряча зубы, и обхватывает Рика губами. Рик вцепляется в его волосы, прижимая ближе, и Морти, конечно, тут же давится. У тех девчонок из порно всё выходило гораздо легче... Морти выпускает Рика изо рта в попытке справиться с рвотным позывом, и Рик вздыхает — о нет, он разочарован, и теперь он вышвырнет Морти из своей постели, и что ж теперь делать?.. С упрямством новичка Морти возвращается к своей работе: обхватывает губами член, на этот раз неглубоко, страхуя рукой. Пытается двигаться — чёрт возьми, губы начинает саднить уже от пары движений, похоже, он недооценивал работу девчонок из порно... — Эй, Морти. Голос Рика мягкий, и Морти замирает, снова выпускает его изо рта, чтобы взглянуть на него. Рик протягивает руку, небрежно проводит по Мортиным волосам. — Думаю... думаю, нам стоит отложить это. Ну, скажем, на утро. Я тут, понимаешь ли... слегка поразвлёкся на сон грядущий, и он... ну, немного устал. Мне придётся выебать тебя в рот, чтобы кончить, боюсь, боюсь, это не совсем то, с чего нужно начинать знакомство с оральным сексом. Жгучее разочарование наполняет Морти, угрожает прорваться слезами сию же секунду. Он садится на край кровати, неловко утираясь рукой, смотрит в сторону. Чего он ожидал? Что Рик будет сидеть и ждать, когда он созреет? Конечно, он успел повеселиться, пока Морти беспробудно дрых в своей задроченной кровати... — Ты же не думал, что я буду ждать, пока ты проснёшься, Морти, чтобы, чтобы разобраться с моим стояком, — Рик подливает масла в огонь, и Морти, Морти чувствует себя просто ужасно. — Прости. Он не может посмотреть на Рика — ему срочно нужно уйти. Он привык быть инструментом, игрушкой — но блин, кое-что слишком даже для него. — Эй, пёс. Рик ловит его за руку, заставляя посмотреть на себя. Ухмыляется, старый гондон — Морти не знает, что ему делать дальше, как он вообще сможет с ним разговаривать после всего, что произошло? После того, как его снова ткнули носом в дерьмо. — Морти, ты идиот. Я, я подрочил пятнадцать минут назад, а ты что подумал? Облегчение, которое испытывает Морти, такое сильное, что он почти ненавидит Рика за это. — Мудила. Рик скалит зубы. Морти такой идиот. — Ты не мог сразу, блин, сказать? До того, как я... мы... Морти смотрит на член Рика, снова обмякший и уютно устроившийся среди пушистых седых волос. Фыркнув, Рик застёгивается. — Я просто... просто хотел посмотреть, как далеко ты готов зайти. Морти закатывает глаза. Усталость наваливается на него — хоть он и поспал, но от эмоциональной перегрузки ему хочется обратно в кровать. — Ладно. Тогда... спокойной ночи, Рик? Он поднимает свой зад с кровати, намереваясь свалить к себе, но Рик не отпускает его. — Есть идея получше. Рик сдвигается к краю кровати, приглашающе похлопывает рукой по освободившемуся пространству у стенки. — Ложись. Морти не нужно долго упрашивать — всё, что он мечтал сделать со своим дедушкой (после грязного, разнузданного секса, разумеется), было лежать с ним в обнимку, прижиматься, не боясь, что его оттолкнут, сопеть куда-нибудь ему в грудь и чувствовать его тёплую, тяжёлую руку на своей спине. И на этот раз всё в точности так, как он представлял. Рик большой, костлявый и тёплый, его рука, которой он притискивает Морти к себе, сильная и горячая. Его дыхание хриплое и отдаёт спиртным, слушая его, ощущая на своём плече, Морти чувствует, как в горле встаёт комок. Наверное, все эти годы он был достаточно хорошим, чтобы заслужить своё — кусачее, переменчивое — счастье на Рождество. Морти кладёт ладонь поверх руки Рика, не гладит, чтобы не мешать засыпать — просто прикасается, чтобы чувствовать прохладу шероховатой кожи. Когда он просыпается, Рик больше не обнимает его — просто лежит рядом, снова сложив руки за головой, разглядывая потолок. После первого укола смущения Морти чувствует радость — оттого, что ему не приснилось, оттого, что Рик не стал вылезать из кровати, а лежит рядом с ним. Всё, о чём он может думать — то, о чём они договаривались перед сном. То, что они отложили на утро. Морти выбирается из-под одеяла и снова седлает Рика. Тот дёргает бровью, безмятежно пялится — и Морти расплывается в ухмылке. — Привет, — выдыхает Морти и наклоняется, чтобы поцеловать. Теперь, когда он хоть в чём-то уверен, когда у него есть хоть что-то, кроме серии насмешливых подкатов на грани психоза, он чувствует себя намного смелее и улыбается Рику в рот всю дорогу, пока целует его. — Чего смешного, Морти, — ворчит Рик, когда его перестают целовать, и тут Морти кое-что вспоминает. В приступе легкой паники шарит по карманам своих пижамных штанов, боясь, что потерял — но нет, всё в порядке. — С Рождеством, Рик, — застенчиво говорит Морти, и Рик поднимает бровь. — Морти, Рождество было позавчера. Морти хватает его за руку и кладёт ему на ладонь то, что хранил с ноября в ящике стола, представляя, как дарит Рику и периодически паникуя — не облажался ли он, купив Рику то, что он сам может сделать за полчаса. — Что это, Морти? Дед вертит в руке безделушку — серёжку, похожую на маленький гвоздик. — Это, это ДНК-репликатор, ну типа, почти стопроцентная гарантия восстановления, даже если тебя смертельно ранят, — говорит Морти, заикаясь от смущения, и принимается оправдываться. — Я-я-я знаю, что ты можешь сделать это сам и-и-и что у тебя в организме полно подобных штук, но я подумал, что ещё одна про запас не помешает... — Где ты взял это, Морти? — Купил. Пока ты, эм, спал, угнал твой корабль и сгонял на космический рынок, — признаётся Морти, краснея. Он тогда потратил почти все свои карманные деньги — кристалл цезия, обеспечивающий мощность, стоил дохуя, но ежу было ясно, что подарок, способный впечатлить Рика, не может стоить пять центов. Именно поэтому у него не хватило денег на остальные подарки — увидев эту штуку, он не смог отделаться от желания её приобрести. Морти боится, что Рик будет ругать его за угон корабля или смеяться над глупым подарком... Но Рик не смеётся и не ругается — Рик прокалывает мочку уха гвоздём, даже не поморщившись, и молча привлекает Морти к себе. На секунду Морти растворяется в его объятиях, а потом беспокойно освобождается, осматривает ухо — на нём нет и капли крови. — Работает, — довольно сообщает Морти, и Рик закатывает глаза. А потом тоже роется в карманах и вытаскивает что-то, напоминающее обычную флешку. — Чуть не забыл. У меня тоже, тоже есть... ещё один подарок. Морти краснеет, вспоминая тот, первый подарок. Берёт в руки флешку. Это действительно обычная флешка, с универсальным галактическим разъёмом — к земному компьютеру не подойдёт, но у Рика, конечно, есть переходник. — И что на ней? — На ней? О, на ней дохуя всего, — беззаботно отзывается Рик и начинает перечислять. — Все... все мои научные записи, например. Все чертежи, формулы — все до одной. Ключ к моему криптокошельку. На тот случай, если, если я проебусь, а тебе станет нечем платить за свет, Морти. Он преспокойно рассказывает это, поглаживая Мортину щёку... Морти, вне себя от ужаса, ловит его за руку. — Что? Зачем... зачем мне твои записи? Что значит — проебусь, Рик, какого чёрта ты затеял? Рик пялится на него без тени эмоций на лице, и Морти понимает — опять есть что-то, во что его дед не намерен его посвящать. Морти хватает его за плечи, встряхивает. — А ну признавайся, мудила. Опять, опять что-то задумал, да? Что-то опасное, что ты даже можешь не выжить? Что-то с Риком Праймом, так ведь? Рик осторожно снимает с себя его руки и вылезает из кровати. Находит на тумбочке флягу, откручивает крышку. — Есть вещи... в которые даже я не могу тебя втягивать. — Да почему ты не можешь просто забить на него? — взрывается Морти. — Жить ради мести — не очень-то круто, как ты весь из себя гениальный не можешь этого понять? Рик запрокидывает голову, решив кажется дососать свою флягу до конца. — Дело не в мести, Морти. И даже не в том, что я готов отдать, чтобы узнать, зачем он... сделал это. Ублюдок провоцирует меня. Все эти его ловушки, загадки дурацкие... это всё для меня. Он не оставит меня в покое. Если, если я не убью его... На секунду Рик становится похож на безумного Рика, скачущего по комнате и обещающего сто лет смертельных опасностей, которого Морти побаивается. — Он сделает это снова, Морти, помяни моё слово. Либо я, либо он. Морти устало вздыхает. Его дедушку не переубедить, уж это-то он усвоил спустя годы конфликтов и противостояний. Всё, что он может — быть рядом с ним. — Хотя бы... не отказывайся от меня. От моей помощи. Рик и Морти на веки вечные, разве нет? Рик возвращается к нему — уже слегка взяв себя в руки, но всё ещё взвинченный, всё ещё полыхающий изнутри, как банка с коктейлем Молотова. Именно такой, каким Морти видит его — своего Рика. — Почему это ты, — говорит Рик с тоской и целует его — жадно, как вчера, больно впиваясь в губы, как Морти никогда не научится. — Почему это, блядь, ты... не твой одноклассник, не подружка Саммер, а ты, грёбаный сын моей дочери... Рик вцепляется зубами в его шею — совсем как в самых горячих Мортиных фантазиях, тех, под которые он кончал за четыре движения. — Может быть, — говорит Морти сквозь зубы, закрывая глаза и терпя, пока Рик оставляет ему новый укус на плече, — может быть, пока не пришло время бежать набивать морду Прайму, ты успеешь трахнуть меня, чтобы мучаться совестью хотя бы за дело? Рик замирает, а потом его руки, которыми он сжимает воротник Мортиной пижамы, переползают Морти на спину, подбираются к заднице. — Ты, ты этого хочешь, М-морти? Морти остервенело кивает. — Я хочу этого блядские три года. Заебался представлять твой хуй в-вместо своих пальцев у себя в заднице. — Я, блядь, убью тебя нахуй, Морти. Рик толкает его лицом на кровать, стаскивает с задницы штаны. Морти немного пугается — что, если он переборщил с провокациями, и теперь его выебут без смазки?.. Но Рик шуршит карманами, а затем у Морти между булок становится прохладно и мокро. — На этот раз обойдёмся без игрушек... Рик поглаживает его дырку, и Морти скулит, уткнувшись лицом в одеяло — он согласен, он более чем согласен, нахуй игрушки, когда есть эти длинные, божественные пальцы, которыми Рик так восхитительно медленно ласкает его, раскрывая дырку, а потом, о Господи, забирается внутрь и растягивает, растягивает, изредка, будто ненароком, прикасаясь к простате — легонько, почти без нажатия, будто дразня, заставляя Морти извиваться и корчиться. А ещё потом, когда Мортины мозги превращаются в кашу, и от него не остаётся ничего, кроме комочка нервов, трепещущего под пальцами Рика, и изнывающего, налитого члена — Рик убирает пальцы, сзади вжикает молния — и Морти не может не оглянуться, чтобы посмотреть, и действительно, там есть на что посмотреть — Рику точно были бы рады в порно. Приспустив штаны — Морти кончить готов от одного вида Рика, который не заморачивается всей этой хуйнёй с раздеванием, спеша вытащить член, чтобы трахнуть его — Рик смазывает себя из тюбика, который затем отшвыривает на пол, подхватив Морти под животом, вздёргивает его зад повыше и проезжается концом по его дырке. — Я, я точно порву тебе зад, чёртов ты девственник. Морти скулит и тянется к члену, но Рик не даёт ему. — Кончишь, когда я буду внутри. Морти кивает, не в силах вымолвить слово, и Рик начинает протискиваться внутрь. Рик большой — намного больше, чем его подарок, эта милая игрушка; Морти скулит — ему больно, но он бы не хотел, чтобы было иначе. Рик частенько делает ему больно — просто оставаясь собой, и Морти не просто привык к боли — он полюбил её, так же, как полюбил мешки под его глазами, его пьяный храп, его хриплый голос, перегар в его дыхании. Он просто маленький извращённый уёбок. И Рик не жалеет его — то ли зная об этой его черте, то ли желая оставаться жестоким — Морти не против, Морти подаётся навстречу, стараясь принять целиком, зажмуривается, чтобы не разреветься. Его тело, не привыкшее к такому, теряет возбуждение: воображаемая боль не чета настоящей; заметив это, Рик возвращает Мортину руку на член, и тот дрочит послушно, помня приказ. Возбуждение возвращается, маскируя боль — Морти наконец чувствует этот особенный, жгучий кайф от резких толчков по простате, начинает подмахивать, Рик рычит, сильнее вцепляясь в его бёдра, и всё именно, именно так, как Морти мечтал. Идеально. — Давай, — велит Рик, и Морти ускоряется, колени и тот единственный локоть, на который он опирается, дрожат от напряжения... Оргазм разливается вдоль позвоночника и по всему телу, Морти кончает и кончает — ему ещё никогда не было так; и Рик хрипло стонет, царапает кожу на его заднице, а потом замирает в нём, и Морти чувствует его ладонь у себя на спине, успокаивающую, поглаживающую. В некоторых его фантазиях Рик, закончив, просто вытаскивал и уходил, бросая его одного приходить в себя, молча бухал, ожидая, пока Морти оденется, без всяких нежностей и поцелуев, чтобы отправить его восвояси, а самому свалить подальше. Морти упивался своей придуманной болью, жалел себя — и довольно часто это приводило ко второй серии. Настоящий Рик выходит не торопясь, продолжая поглаживать Мортину спину, а затем и задницу... На секунду прижимается губами к плечу... И снова шуршит карманами, осторожно намазывает чем-то Мортину дырку — и та моментально прекращает болеть. — Имей в виду, ты можешь попросить об этом до того... до того, как всё начинается, Морти. Голос Рика несколько резок и даже груб, как будто он боится показаться чересчур нежным. Морти улыбается в подушку и мычит запоздалое «спасибо», на что Рик просто фыркает. — Тебе нужно в душ, Морти, а затем, затем жду тебя в гараже — мы и так два дня провели, маясь бездельем и чёрт знает чем. — Да, сэр, — кротко отзывается Морти, и Рик — Морти неловко ложится набок, чтобы посмотреть — уже застегнувшийся и выглядящий почему-то совсем как обычно, разве что чуть более лохматым и чуть менее отстранённым, уходит, оставляя его лежать в своей кровати, и закрывает дверь за собой. Морти закрывает глаза и натягивает на себя одеяло, позволяя себе хоть чуть-чуть побыть здесь, у Рика в кровати, греясь их общим теплом, вдыхая запахи их обоих — прежде чем, посетив ванную, привести себя в порядок и спуститься к Рику, чтобы как обычно быть рядом с ним, вместе с ним творить всю лютую хуйню, в которую Рик вечно его втягивает, и — возможно, попозже, но когда-нибудь точно — вместе с ним пойти надирать жопу Прайму. Это всё, чего бы он хотел.