Любить его прекрасно

      Любовь Хёнджина — это не про слепую страсть, не про секс на одну ночь, не про разврат. Любовь Хёнджина — это возвышенное, очень трепетное чувство. Потому что в отличие от Минхо он верит в настоящую любовь, а Минхо буквально воротит от этого приторного образа мышления.       Ли уже давно не верил в эти детские, до жути наивные сказки. Он не верил в высокие чувства, в Бога и во всё антинаучное. Однако всем божественным воплощением для него был Хван Хёнджин, и в Хёнджина он верил каждой клеточкой своей души. Многие назвали бы это любовью, но это всё равно звучало бы странно для такого собранного и серьёзного Минхо. Однако зачем верить в любовь, если можно любить действиями и всем сердцем?       — Какие у вас мечты? — спросили как-то раз на интервью.       — Найти свою любовь, — как всегда искренне отвечал Джинни, ведь он наивно верил, что любовь можно найти. А Минхо лишь ухмылялся, думал, что обязательно покажет младшему, что любовью можно назвать всё, что угодно, начиная от незначительных увлечений и заканчивая привязанностью к животным.       И если для Хёнджина целью жизни является любовь, то для Минхо любовь лишь как сопутствующий фактор. Можно сказать, что он любил Суни, Дуни и Дори, любил прочих животных, детей, семью и даже некоторых людей. Но для него всё это являлось как само собой разумеющееся. А Хёнджина это просто выводило из себя.       — Как ты можешь так безответственно относиться к чувствам? — младший закипал.       — У меня тот же вопрос. Ты слишком всё идеализируешь, — Ли тоже кипел, и его убийственный взгляд буквально кричал об этом.       — Ты просто не видишь прекрасного вокруг себя, — это пересекло бы черту, это бы точно привело к конфликту, потому что Хёнджин был на грани. И это бы уже не было драмой, это было бы настоящей трагедией.       — Вижу. Прямо передо мной сидит, — ответил Минхо с манящей ухмылкой, и это слегка убавило пыл Хёнджина. Он замер и сощурил глаза, словно пытался залезть в душу и всё оттуда выесть, понять мотивы. Скулы бы точно зардели красным, если бы у него кожа была тоньше.       — Вы сегодня с Сынмином сговорились? — спросил Хван слегка обиженно, а по сердцу Минхо почему-то резануло. Сынмин тоже делал комплименты Хёнджину?       — Нет, а что такое? Не нравится, когда тебя дразнят? — интонация приторная, наигранно сочувствующая, но внутри у Минхо буря из негодования, неосознанной ревности и безграничной любви, которую он пытался скрыть любыми способами.       — Чувства — не игрушка! — чуть ли не взревел Хёнджин и вылетел из комнаты, словно ураган, словно его тут никогда не было. Для такого наглого и озорного Минхо такие слова были лишь безобидной шуткой, а для Хёнджина на таких словах строились целые миры. Человек, к которому у него сильнейшие чувства, почти прямым текстом назвал его прекрасным, а потом вмиг разрушил это возвышенное чувство. Всего лишь подкол, верно? Даже Сынмин был искренним в своём комплименте, но для Минхо всего всегда было мало.       В зал, где Минхо остался наедине с терзающими мыслями, заглянул Джисон с очень обеспокоенным взглядом. Он слышал лишь конец их диалога и видел слёзы на щеках двоих, что было совсем неожиданно, особенно со стороны их хёна. Но Минхо кивнул, молча сообщая, что с ним всё в порядке, что он справится, и утёр тыльной стороной ладони мокрые дорожки слёз. Поэтому бедному Хану пришлось бежать на помощь Хёнджину, который плакал очень громко, надрывно, почти кричал, как раненый зверь.       Тогда Хёнджин, только придя в своё общежитие, очень быстро заснул в объятиях Джисона, который шептал на ухо что-то очень быстрое и, кажется, немного бессвязное, словно зачитывал ужасно глупый рэп. Слова были непонятны, но это, наверное, и помогло расслабиться и погрузиться в беспокойный сон, и даже галдящий за стенкой Чанбин не мог помешать долгожданному отдыху от болезненных чувств.       А Минхо заснуть не мог совсем, хотя привык ложиться рано. Он долго вертелся на холодных простынях под душным одеялом, пытался отвлечься от чего-то странного, что мешалось в груди болезненной вспышкой. Мысли о плачущем Хёнджине разбудили в нём злость, перерастающую в неконтролируемую агрессию на самого себя. Не зная, куда себя деть, он вышел из общежития. Ему необходимо всё обдумать, желательно на чистую голову.       — Можно мне американо? — голос его сонный, хриплый. Кофейня закрывалась через пару минут, и бариста очень медленно наливал порцию горячего и невыносимо горького напитка.       — Со льдом? — спросил работник кофейни, и Минхо запоздало кивнул. Он вообще не очень любил американо, зачем купил? Лёд хоть немного оттенял горечь и противное послевкусие, но неприятный осадок остался на корне языка, вызывая раздражение. А Хёнджину американо нравился…       Очередная мысль о Хёнджине всплыла неосознанно, и Минхо тут же взъелся на самого себя. С каких пор младший стал ему интересен? Это какие-то романтические чувства? Бабочек в животе не было, не было учащённого сердцебиения, но все мысли крутились лишь вокруг Джинни, который как магнит притягивал чужие взгляды. И взгляд Минхо в том числе.       Любовь — бред. Он это знал. И это единственная вещь, в которую он верил всей душой.       Наутро голова раскалывалась, а недопитый кофе стоял на прикроватной тумбе. Одно неловкое движение, — и по полу уже поползло тёмное пятно, больше похожее на нефть, чем на какой-то напиток. Минхо ругался слишком громко, да так, что на его крик прибежали все, даже слегка заинтересованный Чонин, вертя головой, как сонный котёнок.       — Что случилось? — первым спросил Сынмин, находя хёна в весьма интересной позе без верха с какой-то тканью в руках. Как оказалось позже — это была футболка самого Минхо, и ей не получилось оттереть пятно с кровати и светлого коврика. Футболку отстирать не получилось тоже. День без Хёнджина начинался скверно, и что-то Минхо подсказывало, что таких дней будет много в ближайшее время.       Так и оказалось. Виделись они только на съёмках и тренировках, и то говорили мало, а всю информацию о состоянии друг друга получали через Джисона, который уже устал метаться между двумя лучшими друзьями. Он постоянно сводил брови к переносице, просил помириться, но всё равно устало вздыхал и шёл передавать послание от одного к другому.       Только через несколько дней, когда это начало бесить не только Хана, но и других мемберов, они чуть ли не силой заставили сесть этих двоих рядом на съёмках. Виноватые взгляды искоса, обкусанные губы, ломаные движения, напряжённый голос — их выдавала каждая мелочь. К концу дня они всё-таки пошли поесть вдвоём, но молча, просто наслаждаясь ужином.       Только на следующий день Джинни написал первым с вопросом о самочувствии Минхо. Потому что действительно волновался, ведь тот чувствовал себя нехорошо прошлым вечером. Опасения Хёнджина подтвердились, и уже очень скоро он шуршал своей обувью в коридоре чужого общежития, неся в сумке несколько лекарств. Обычно об этом заботятся не мемберы, но Минхо настоял на том, чтобы никто не сообщал агентству о его плохом самочувствии. Просто болела голова, ничего серьёзного. А в груди почему-то было пусто, будто в ней сквозное отверстие от пули на вылет. Всем своим существом он отрицал очевидные чувства, а каждый взгляд был искрящимся от боли, влажным из-за подступающей печали.       — Можно войти? — спросил голос за дверью с неким вызовом, но Минхо услышал робкую интонацию. Джинни боялся его потревожить, держал маску сексуального и дерзкого парня, но правда искренне переживал. В этом и был весь Джинни.       — Входи, но дверь закрой, — попросил слабым голосом. Взгляд устремился на таблетки в одной руке Хёнджина и на стакан с водой в другой. На душе стало так тепло, что даже головная боль отступила, но Минхо всё равно послушно выпил лекарство. Не было любви, была только привязанность. Не было бабочек, но было спокойствие. Сердце почему-то не ускоряло свой ритм, а только замедлялось, когда Хёнджин так нежно вёл рукой по холодной щеке, когда он улыбался как в последний раз, когда он невесомо касался кадыка, а тот вздрагивал по чужой прихоти.       Когда Джинни понял, что его рука задержалась на тонкой шее, он вздрогнул и отстранился, глупо улыбаясь. А Минхо почему-то не прогнал его и предложил присесть на край своей кровати. Хёнджин напрягся всем своим существом, но решил не перечить старшему и аккуратно присел с краю. С каких пор Минхо такой спокойный и нежный? Хотя в этом и вся прелесть Минхо — непредсказуемость, ведь он часто бывал нежным, просто это терялось на фоне других его эмоций и действий.       — Я не верю в возвышенные чувства, вечную любовь до гроба и прочую лабуду, это даже звучит смешно, — неожиданно резко начал Ли, а Хван уже хотел подскочить и уйти, чтобы это снова не переросло в очередную перепалку, — но любовь ведь действительно существует, она доказана научно. Вот ты, Джинни, кажешься очень моногамным. Хоть ты и являешься секс-символом для миллионов людей, но ты ведь не такой, ты очень романтичный и чуткий.       Хёнджин застыл, абсолютно не знал, как реагировать на такие внезапные слова старшего. Он искоса взглянул на лицо Минхо, которое не выражало ничего, кроме безмерного спокойствия. Минхо был странным, непонятным, его невозможно было прочитать, а Хёнджину очень нравились многозначительные вещи. Поэтому он продолжал испытывать терпение старшего, чтобы увидеть очередную интересную реакцию.       — Хён, у тебя температура, кажется, — промычал задумчиво Хёнджин, потому что больше не находил слов для ответа.       — Ты веришь в перерождение? — вопрос снова выбил из Хёнджина весь воздух. Такого он явно не ожидал.       — Ну… частично? — всё ещё не понимал младший. К чему вёл Минхо? Что он задумал на этот раз?       — Ты в прошлой жизни определённо был лебедем, — выдал Минхо с самой спокойной интонацией, а на губах заиграла такая самодовольная улыбка, словно он был горд очередной шуткой. Он взглянул своими широкими глазами на младшего, и всё в нём выдавало любовь, в которую он так отчаянно не верил.       — Почему лебедь? — после короткой паузы спросил Хёнджин, как только отошёл от шока. Но ему не ответили, лишь кончиками пальцев провели по щеке и шее, скользя невесомо, но достаточно ощутимо для того, чтобы по спине побежали мурашки, а сердце забыло как биться. Они молчали так долго, что тишина перестала нагнетать, а давала лишь чувство спокойствия и умиротворения. А тактильный Хёнджин не выдержал и неожиданно резко плюхнулся на своего хёна, довольно жмурясь и улыбаясь ему в изгиб шеи. Пальцы Минхо всё ещё что-то оглаживали на его щеке.       — Ты куда лезешь? — попытался притвориться недовольным Минхо, но слишком довольной и мурчащей была его интонация.       — Ну раз тебе не нравится… — медленно прошептали пухлые губы, и Хёнджин уже приподнимался на руках, чтобы отстраниться, как вдруг ощутил железную хватку на талии. Оба соврут, если скажут, что это им не понравилось. Но оба игриво поморщились, будто терпели из последних сил, чтобы не ударить друг друга.       — Ты как котёнок, — мечтательно произнёс Минхо, а его пальцы переместились на поясницу, начиная поглаживать медленно и очень трепетно. Хёнджин разомлел и прильнул щекой к широкой груди своего хёна, чувствуя себя самым счастливым котёнком на свете. Он постоянно доводил Минхо, чтобы хоть на секунду почувствовать его близость, чтобы быть с ним ближе, чтобы ощутить горячее дыхание на виске. Хёнджин со всеми был тактильным, но не мог позволить себе такого лишь с одним человеком, на котором сейчас нагло лежал.       В следующую секунду Хёнджин ощутил, как всё переворачивается, а в груди затянулся ком, когда Минхо поменял их местами одним резким рывком. Кровать недовольно скрипнула и прогнулась, а из лёгких вышел весь воздух. Минхо удобно устроился на груди младшего и начал тереться щекой об острые ключицы, а Хёнджин и в правду забывал дышать. Он и представить не мог, что будет когда-то лежать, а мечта всей его жизни устроится сверху и будет ластиться.       — Ты меня ещё котёнком называл, — пробурчал словно бы недовольно Хёнджин, а пальцы его запутались в коротких волосах. Минхо пробрала дрожь, и он чуть ли не изогнулся весь, подставляясь под любимые длинные пальцы. Тихий смех с обеих сторон разрезал тишину комнаты, а сердца их забились в унисон.       — А ты говорил, что я странный, — на выдохе прошептал старший и поднял доверчивый взгляд широко распахнутых карих омутов. Хёнджин ощутил, как чужие зрачки дёрнулись на мгновение и замерли на его губах. А обстановка была настолько располагающей, настолько близкой и доверчивой, как не было никогда. Пухлые губы с лёгким розовым блеском накрыли слегка потрескавшиеся губы напротив, а Минхо от шока приоткрыл рот, словно бы приглашая. Он хотел, безумно хотел. Но он не знал, куда его это заведёт, однако огонь подогревал ледяное сердце, разум отошёл куда-то в сторону и выпрыгнул в распахнутое окно. А Минхо расплавился под мягкими губами, позволил провести языком по своим сухим и потрескавшимся от волнения.       Хёнджин понял, что намёк был понят правильно, поэтому аккуратно уместил широкую ладонь на такой очаровательно мягкой щеке и ещё раз дразняще провёл языком между их губами. Минхо повело от этого действия, и он привстал на колени, чтобы быть выше, чтобы взять главенство. А младшему было без разницы на такие мелочи, когда рядом любовь всей его жизни. Его никогда так не плющило от обычных касаний, нежных слов и мягких поцелуев, невесомых касаний губ. Они не сделали ничего, но этот ощущалось лучше, чем любой секс, который у него когда-либо был.       Нежность читалась в каждом их касании, в каждом неловком движении губ. Столько лет они были как братья, а в тот момент разрушилось всё, что так усердно создавалось всей их дружной семьёй. Что бы сказал Чан, если бы увидел их в этом сладком влюблённом поцелуе? Наверное, был бы в замешательстве. Наверное, расстроился бы.       Минхо подался назад и заглянул в манящие глаза, под одним из которых слишком грациозно красовалась родинка. Хёнджин казался божеством, которого сбросили с небес из зависти: он был чересчур изящен, талантлив, красив, чувственен.       Стоило старшему приластиться к чужой груди, у Хёнджина сердце защемило от их интимной близости, от их чрезмерной любви. Они лежали долго абсолютно молча, а длинные пальцы изредка перебирали тёмные мягкие пряди волос, которые только недавно успели отойти от обильного количества краски. Минхо подставлялся под касания, позволял себя трогать, но в какой-то момент словно отошёл от морока и вздрогнул.       В груди всё болезненно сжалось, когда Минхо отодвинулся и сел не край кровати, кинув нечитаемый взгляд на младшего.       — Думаю, тебе пора, уже поздно, — только и смог вымолвить Минхо перед тем, как встать на негнущихся ногах и уйти подальше от трепетных чувств. Что двигало его дальше по коридору? Тихие всхлипы Хёнджина позади или горящий свет впереди? Он шёл медленно, совершенно нехотя, но знал, что им двоим лучше будет, если они не останутся сейчас. В зале довольный Феликс обнимал Чонина, который игриво пытался его отпихнуть. И это вызвало только очередной укол в районе солнечного сплетения. Нет, он не любил Хёнджина, просто… просто мимолётное желание поцеловать, бессонные ночи, вечные мысли о нём. Это не любовь.       Джинни даже не старался сдерживать всхлипы, когда вылетал из их общаги, когда театрально хлопал дверью, когда по улице нёсся домой к хёнам. Холодный ливень отрезвлял, морозил горячие от слёз щёки, заставлял закашливаться, давиться воздухом. Минхо просто выставил его за дверь, даже не взглянув на прощание. Почему тогда позволил себя целовать? Почему так нежно целовал в ответ? Это очередная странная игра, в которой Хёнджин должен был что-то разгадать, понять, прийти к финалу самостоятельно?       Две крепкие пары рук ухватили Джинни, как только он открыл дверь в дом. Заботливые голоса хёнов что-то шептали, обеспокоенно спрашивали, а их руки нежно направляли его на кухню. Что за эмоциональные качели с этим чёртовым Минхо?       — Что случилось? — пробился серьёзный вопрос Чана сквозь пелену бессвязных мыслей.       — Я поцеловал Минхо, — решил ничего не утаивать Хёнджин, а руки Чанбина лишь сильнее сомкнулись на его плечах, чтобы отрезвить, вернуть в реальность. Он не пытался доставить ему дискомфорт, был безумно нежен, большими пальцами поглаживая косточки на плечах, пока Чан напротив что-то тяжело обдумывал. Хотелось спросить, что же случилось, хотелось осознать всю ситуацию в полной мере, но у Хёнджина была чуть ли не истерика, когда он слабыми руками поднимал тёплую чашку с травяным чаем.       Какой разговор был у Чана с Минхо, не знал никто, но в последующие дни между ними воздух буквально искрил болезненно, заставляя всех морщиться и отшатываться в сторону. Хёнджин был на удивление тихим, и только Чанбин пытался его доставать, чтобы тот не впал в уныние. Один взгляд на Минхо вызывал у Хёнджина дрожь в коленях и заставлял солёную влагу скапливаться в уголках глаз.       Минхо был таким же, как и всегда, был абсолютно спокоен и тих. Но дома разрывал себя по частям, заходился в истерике, не спал ночами, ходил в зал лишь для того, чтобы выместить всю боль. Мысли о Хёнджине не отступали ни на минуту, но быть вместе они даже теоретически не могли. А Минхо упрямо заставлял себя думать, что это не любовь, чтобы было не так больно находиться с ним рядом.       Они ломали друг друга, они ломали сами себя. Хёнджин перестал верить в любовь, а его любимый хён вдруг уверовал, но знал, что в их положении это было бы невозможно. Будем реалистами — кто бы это одобрил кроме мемберов и небольшой части толерантных фанатов? И Минхо не боялся за себя, он переживал за Джинни и за других участников группы, которым наверняка пришлось бы тоже несладко.       — Вы можете быть вместе, если ты его действительно любишь. Я вас прикрою, — шёпот Чана отрезвлял, как никогда прежде, а тяжёлый взгляд приковывал к месту. В горле всё пересохло.       — Ты не сможешь скрывать это вечно, — ответил словно бы скучающе Минхо, но лидер всем своим видом говорил, что он рядом, что он даст поддержку, что он…       Минхо правда не помнил, когда ему было так тяжело в последний раз. Ладно бы он влюбился в знакомую девушку, в хорошую подругу, в незнакомку на улице. И ладно бы, чёрт с ним, пусть даже в мужчину. Но не в члена группы, с которыми они были как братья, и даже теснее. Они — единое целое, организм, который распадётся без одной части. И угораздило именно в самого искреннего и чуткого — Хван Хёнджина, который был синонимом слова романтика.       Любить Хёнджина прекрасно, но жаль, что его никто не мог любить на самом деле. Даже Минхо, который любил его каждой частичкой своей души.