Париж — город грехов

После того как закончился Праздник Шутов и люди разошлись по домам, на улицах Парижа стало тихо. О недавних гуляниях напоминали лишь кучи мусора и припозднившиеся пьяницы. На город опустилась тьма, и спустя некоторое время послышался звон величественных колоколов, доносившийся из Нотр-Дама. Жители, услышав перезвон, тушили свечи и запирали ставни. Квазимодо практически всю свою жизнь работает звонарём. Ему это нравится, а главное — удаётся. Эта работа опасна для слуха, поэтому его опекун подарил юноше затычки для ушей. Если горбун оглохнет, то Клоду придётся общаться с ним с помощью жестов (вряд ли звонарь сможет в конце концов совладать с грамотой, чтением и письмом), что будет раздражать судью ещё больше. Вечерняя служба подходит к концу, и Квазимодо остаётся только подмести паперть. Надев тёмный плащ, он спускается со своей колокольни. Вечером собор по-своему прекрасен, но красота эта жуткая, мистическая, пугающая. Внутрь главного зала проникает лишь лунный свет, озаряя своим бледным сиянием величественные стены. Свечки, зажжённые в вечернюю службу, медленно догорают, отбрасывая на иконы неровную тень пламени. Из-за такого освещения иногда казалось, что святые картины живут своей, отдельной жизнью: шевелятся, следят за горбуном, качают головой и тихо-тихо перешёптываются между собой. Выйдя за дверь, юноша принялся подметать паперть. Он благодарен своему приёмному отцу, что он позволил ему выходить на улицу работать. Лучше хотя бы так, чем прожить всю жизнь взаперти. Парень остановился, чтобы передохнуть. Внимание Квази привлек один предмет, который лежал немного поодаль от паперти. Было сложно разглядеть, чем конкретно являлась эта странная, одинокая и, казалось бы, чуждая улице вещица. Любопытство взяло верх над наказами судьи, поэтому звонарь, оглянувшись, и убедившись, что на площади ни души, посильнее надвинул плащ на глаза и торопливым шагом подкрался к заинтересовавшему его предмету. Присмотревшись к предмету, юноша понял, что это книга. Видимо кто-то обронил её или же выбросил намеренно, чтобы избавиться от неё. Оба варианта странны — такие фолианты, если не безумно, то просто очень дорогие. Горбун поднял её, аккуратно осмотрел. Открыв первую страницу, принялся внимательно читать. Этим умением юноша овладел не до конца и был далёк от совершенства, но это ему особо не мешало, ведь основной посыл написанного можно было понять. Квазимодо так и простоял с книгой в руках в течение четверти часа и опомнился, лишь когда услышал двенадцать ударов часов, принадлежащих городской ратуши неподалёку. Звонарь спрятал фолиант за пазухой и поспешил обратно в собор — он и так провёл на улице гораздо больше положенного, судья может разгневаться, если кто-то из его подданных узнает об этом. Пристроившись около зажжённых свечей, юноша вновь начал изучать свою находку. Книга состояла из семи рассказов, каждый из которых строился вокруг того или иного смертного греха: гордыня, жадность, гнев, зависть, похоть, обжорство, лень. И всё это ловко переплеталось с обыкновенной жизнью, такой привычной, что звонарь мог бы поимённо назвать прихожан, чьи судьбы были похожи на эту книгу. Квазимодо начал перебирать у себя в голове воспоминания о сегодняшнем дне. Во всех его мыслях была та самая цыганка. В ней есть что-то необычное и цепляющее, чего не хватает в других девушках. Что-то неуловимо-прекрасное, чарующее и манящее. Как дикая кошка, она самобытна, но с опаской и какой-то своей потаённой игрой, замыслом ластится к человеку. «Та незнакомка на площади, что похожа на огненный вихрь, заняла все мои мысли — я даже ошибся пару раз, когда звонил к вечерней службе», — с этой мыслью Квазимодо захлопнул книгу на странице концовки первой истории — влюблённый молодой человек, не выдержав собственной ревности к объекту своего обожания, повесился. Горбун впервые испытывал такое чувство. К своему приёмному отцу он чувствовал лишь преданность из-за того, что Фролло вырастил его. К этой незнакомке же чувства были иные. О чём бы юноша не размышлял, все его мысли сводились к этой цыганке. Квазимодо тяжело вздохнул, вышел обратно на улицу. Брать чужое — плохо, а потому юноша положил книгу обратно на землю, где она и лежала. Поднявшись на паперть, он вновь принялся за свою работу, совершенно не обращая внимания на то, что кто-то зашёл внутрь собора. Звонарь настолько был погружён в свои мысли, что даже не услышал тихого скрипа.