тревожный

— Мне кажется, между «тревожащим» и «успокаивающим» есть огромная пропасть, через которую я каждый раз перепрыгиваю в одно движение, — хрипит Хината. — Музыка часто успокаивает, но иногда — тревожит. Атсуму прижимает его ближе к себе, чувствует, что его нельзя, ни в коем случае нельзя оставлять одного. Не после долгой грозы, через которую им пришлось бежать домой из супермаркета; не после того страха на лице Хинаты при грохочущем звуке шторма; не после укутывания его сразу в две куртки, лишь бы согрелся, лишь бы утром не проснулся с температурой; не после дрожи во всём теле и мольбе о том, чтобы всё наконец закончилось, нет. Атсуму нужно срочно сосредоточиться на матче на следующей неделе, ему бы усердно тренироваться и залы собирать, сверхточными пасами покоряя зрителей, а он на просторном диване в обнимку с Хинатой полусидит-полулежит и беспокоится. У Шоё ещё не высохли волосы, и когда он двигает головой и задевает прядями на затылке подбородок Атсуму — тот сразу думает: «Какая, чёрт возьми, работа может быть важнее этого?» И, как в подтверждение этих слов, комната на короткий миг освещается сверкнувшей молнией. Хината укрывается с головой серым пледом, будто безуспешно пытается раствориться между ним и Атсуму. — Гроза тревожит, — едва слышно произносит он. — Как будто я стою в пустом поле и молния вот-вот ударит прямо в меня. Когда-то давно, в старшей школе Атсуму поймал его плачущим во время такой грозы и ничего удивительного в этом не нашёл: Шоё выглядел похожим на человека, способного ронять слёзы по любому глупому поводу. Потому что до этого момента Хината плакал из-за него. Атсуму Мия — глупый повод для слёз, разве нет? Хината в лагере для юниоров на втором году сильно трясётся: должно быть, все вокруг него на пару голов выше, сильнее и сообразительнее. Атсуму проходит мимо — его прошлогоднее поражение перед десятым номером Карасуно всё ещё свежо в памяти. И ему плевать, почему, зачем и как дрожат крохотные руки Хинаты, ему нужно показать, что он теперь непременно круче всяких лучших асов и связующих-гениев. Атсуму плевать: он пародирует невозмутимость своего близнеца и небрежно зовёт Шоё «коротышкой», нелепо пытаясь убедить себя в том, что чужая нервозность — не его дело. Чьё угодно, но не его — пусть бежит к своему Тобио и шепчется с ним о своих переживаниях хоть часы напролёт. На второй день он не находит в себе сил сдерживаться и во все тридцать два улыбается Хинате после идеальной атаки — у того прямо посреди тренировки начинают трястись и коленки. Тобио, не жалея словарного запаса, отчитывает Шоё в лицо, добиваясь его спокойствия, и что-то подсказывает Атсуму, что до выезда в Токио с раздражающе-энергичным центральным блокирующим всё было нормально. На следующий же день Атсуму слышит от Хинаты досадное: «нравитесь» и надрывное: «люблю», но совсем не удивляется. С ним это уже происходило: та же дрожь во всём теле, тот же вечно надрывающийся голос, та же путаница в мыслях… да, именно — малыш Шоё запутался в собственных чувствах. — Хах, Шоё-кун, — говорит он почти ласково, — ты же даже не знаешь, о чём говоришь. Такое бывает, когда сильно тревожишься и о чём-то переживаешь: ты не влюблён, ты просто ищешь что-нибудь успокаивающее, чтобы утихомирить свои нервы. «Ты не влюблён, ты лишь тревожен» «Человеку куда легче пережить стрессовые ситуации бок о бок с надёжным человеком, чем с самим собой» Хината во время грозы уже не плачет: еле выдавливает из себя слова сквозь тяжёлый ком в горле, часто дышит и покрывается мурашками, но не плачет. Словно уже нечем. Атсуму подаёт голос — пытается поддержать разговор, хотя сказать совсем и нечего. Главное — не выпускать из объятий. — Тебя не ударит молния, — говорит он твёрдо и уверенно. — Если попытается — сделаю всё, чтобы попало в меня. В этот раз Шоё даже не усмехается — не слышит даже, как отважно Атсуму обещает оставить его жизнь в целости и сохранности. Хинате гадко от собственной слабости, Хината на себя злится сильнее чем когда-либо в прошлом: он ведь впустую себя обнадёживает. По прошествию грозы солнце не выглянет и не посмотрит на него с лучистым оптимизмом. Его солнце будет говорить о тревожности, заменяющей влюблённость, и уверять, что все друзья могут так обниматься часами — это не делает их возлюбленными. — Я знаю, что ничегошеньки в своих чувствах не понимаю, но… — Хината бормочет эти слова куда-то в плед, Атсуму даже приходится опустить голову ниже и напрячь слух. — кажется, я всё ещё по вам тревожусь, Атсуму-сан. «Что я наделал?», — отчаянной бегущей строкой проплывает в мыслях Атсуму.