Сосед по палате

      Несколько дней назад к Гию в палату подселили необычного парня. Чёрные волосы до плеч, на которых расположилась белая змея, глаза разного цвета и белая медицинская маска на лице. Игуро Обанай неожиданно заинтересовал парня, хотя ему самому, судя по поведению, на Томиоку до лампочки.       Причину заселения Гию не спрашивал: понимал, что личное, и сам бы не хотел слышать подобных вопросов. Впрочем, всё равно случайно узнал от то ли санитарок, то ли практиканток, что Обаная сюда привезли с рпп. Обычно тихий, Томиока тогда не сдержался и шикнул на девушек, что трепаться о таком в коридоре с их стороны не компетентно.       Даже будучи соседями по палате, Гию и Обанай почти не общались. Игуро в принципе почти ни с кем не общался. И его, так же, как и Томиоку, никто никогда не приходил навещать. Всё свободное от терапии и лекарств время парень проводил с тетрадкой и ручкой в руках, размышляя о чём-то и время от времени что-то записывая.       — Можно спросить, что ты пишешь? — в один день спросил Гию, набравшись смелости.       — Нельзя, — тут же отрезал Обанай, не отрываясь от тетради.       — Прости. Просто мы уже несколько дней соседствуем, но почти не общаемся.       — Я и не планирую. Меня скоро должны выписать.       — Ты так же говорил в первый день, но по итогу…       — Уже неделю торчу здесь, — заканчивает парень за Томиоку. — Да, знаю, но меня всё равно выпишут.       — Как и меня. Но когда это будет — непонятно.       — Мне не интересно заводить знакомства в психушке. Оставь меня в покое.       Гию замолкает на минуту–две, опустив глаза, но вскоре предпринимает ещё одну попытку подружиться с соседом, вновь подняв на того взгляд.       — А твоя змея…       — Зовут Кабурамару, незнакомцев не любит, поэтому погладить нельзя — укусит. А теперь будь так добр заткнуться.       Поняв, что на этих двух жалких попытках завести дружбу все его навыки социализации закончились, Гию обречённо вздыхает и возвращается к книге, которую читал.       — Долго ты тут? — спустя несколько минут неожиданно подаёт голос Игуро, заставив Томиоку чуть вздрогнуть.       — Что, прости? — подняв голову, переспрашивает парень.       — Долго ты тут лежишь? — переспрашивает Обанай, всё так же втыкая в свою тетрадь.       — Уже с месяц. Тут конечно паршиво, но, если вести себя прилично, должны быстро выписать.       — Что-то у тебя эта тактика не сработала.       — Веду себя как могу хорошо, но меня никак не хотят отпускать. А эту "тактику", как ты выразился, мне рассказал мой прошлый сосед. Его с попыткой суицида сюда привезли, так он полтора месяца отлежал и его выписали. По его рассказам, он со второго дня делал вид, будто бы осознал свою ошибку и ценит свою жизнь.       — "Делал вид"? — таки подняв взгляд на Гию, спрашивает Обанай.       — Возможно, мне стоило рассказать об этом медсёстрам, но я на тот момент его так понимал, что пообещал никому ничего не рассказывать.       — "Понимал"? Ты по той же причине что ли здесь?       В ответ Гию лишь молча кивает, а Обанай цыкает с заметным раздражением.       — Как же меня раздражают столь слабые духом люди, что видят выход в позорном бегстве от проблем с помощью суицида, — зло цедит парень, вернув взгляд в тетрадь, а после что-то там перечеркнув. — На самом деле, я считаю, что лучше бы все попытки суицида были удачными. Чем больше суицидов — тем меньше суицидников.       — Возможно, в чём-то ты прав.       — Не в "чём-то", а во всём. Какого чёрта у тебя случилось, что ты вдруг решил, что лучше сдохнуть? Хотя нет, — прерывает собеседника Игуро, едва тот успел открыть рот, — мне не интересно. Психотерапевту своему это будешь рассказывать. У меня своих проблем достаточно.       — А я мог бы тебя выслушать.       — Ну уж нет, спасибо. У меня один психотерапевт уже есть.       — Но ты же, наверное, не всё можешь ему рассказать. А мне сестра говорила, что лучше кому-то высказаться, чем держать всё в себе.       — Так чего же ты не к сестре ныть пошёл, а на тот свет?       — Честно говоря, я к ней собирался.       — То есть? — вновь подняв взгляд на Гию, спрашивает Игуро.       — Она погибла, когда я был ребёнком.       — А, и ты к ней свалить решил? Как думаешь, она была бы рада такому исходу событий?       — Нет.       — Так чем ты думал, придурок?       — Я уже понял, что поступил глупо…       —  И отвратительно по отношению к своей сестре. О, она была бы очень горда своим братом на том свете.       — Прекрати, пожалуйста.       — Что прекратить? Не нравится правду слушать?       Вместо ответа лишь молчание с опущенной головой и сведёнными к переносице бровями.       — Меня сюда привезли с подозрениями в рпп, — закатив глаза, говорит Обанай. — Я свалился в голодный обморок во время пары, и мне вызвали скорую. После госпитализации в обычной больнице меня перевезли сюда. У меня нет никаких расстройств, просто плохой аппетит.       — Мне тоже казалось, что никаких расстройств нет, но в итоге нашли затяжную депрессию. Не просто так ведь рпп поставили. Оно, насколько мне известно, возникает по какой-либо психологической причине.       — С воздуха они мне это рпп поставили, — отложив тетрадь с ручкой в сторону и встав с кровати, говорит Обанай, а после направляется к двери. Выглянув из палаты, а после плотно закрыв за собой дверь, Игуро возвращается на кровать и вновь берёт в руки тетрадь с ручкой. — Я вырос в мерзкой секте, где меня с детства держали в клетке, в которой постоянно было полно еды, что отдавала омерзительным запахом жира, из-за которого тошнило. После того, как я сбежал оттуда, ел раз в несколько дней, когда действительно хотел. Иногда, не чувствуя голода, доводил себя до обмороков. А эти придурки посчитали меня психически больным и запихнули сюда.       Гию, не ожидавший таких откровений, с удивлением смотрел на Игуро.       — Вот как. Ясно.       — У тебя что такого случилось, что ты вдруг счёты с жизнью решил свести? — переведя взгляд на парня, спрашивает Обанай.       — У меня? — Томиока опускает взгляд, и не знает, как рассказать.       — Из меня хотели сделать жертвоприношение для создательницы секты. Я, желая жить, сбежал с клетки, из-за чего эта ненормальная убила всю мою семью, оставив в живых только кузину. В итоге на мне смерть пятидесяти человек.       — Но ты ведь не виноват.       — Я знаю. Но мне было двенадцать, и моя кузина обвиняла меня в их смерти. Тем не менее, я всё ещё здесь, и жизнь суицидом не прервал. Какого чёрта случилось у тебя?       — Жизнь в какой-то момент смысл потеряла, — обманывать Игуро Гию даже не думал, но, говоря правду, он чувствовал себя паршиво. — Сестра умерла за день до свадьбы, спасая меня из горящего дома. Родители умерли ещё раньше. В итоге я в детдоме рос. Там завёл друга, который потом умер в результате нападения на нас двоих.       — То есть, тебя два раза спасли двое людей, но ты всё равно решил покончить жизнь самоубийством? — прерывает рассказ Обанай для уточнения. — И на кой они оба тебя спасали? Чтобы ты закончил свою жизнь столь жалким способом? О, они бы очень тобой гордились.       — Я знаю. Не знаю только, что на меня нашло.       — Бесишь меня, Томиока, — тетрадь с ручкой отлетают на край кровати, а Обанай встаёт с неё и направляется к выходу из палаты, вскоре уже громко хлопая дверью и оставляя Гию наедине со своими эмоциями, мыслями и чувствами.       Следующие несколько дней Игуро делал вид, будто Томиоки не существует в принципе, что вновь вгоняло в печаль только приходящего в себя парня. И причина такой реакции оставалась для Гию загадкой: он ведь, по сути, только один раз поговорил со своим соседом по палате, откуда столько печали, будто от него друг отказался?       — Ты так и продолжишь делать вид, будто меня нет? — не выдержав, спрашивает Томиока, когда они лежат в своих кроватях после очередного отбоя, однако ответом парню служила лишь тишина. Тогда Гию принимает сидячее положение и устремляет взгляд на Игуро, что лежит к нему спиной. — Обанай, я к тебе обращаюсь. Я всё ещё здесь.       — Ты же хотел сдохнуть. Вот и считай, что для меня у тебя получилось это сделать.       — Но я живой. Здесь, в одной с тобой палате, и хочу поговорить.       — Зачем? — от этого, казалось бы, логичного вопроса Гию теряется. — Сам ведь не знаешь. Тогда не лезь ко мне.       — Я не знаю почему, но хочу с тобой общаться. Мне кажется, я привязался к тебе…       — Нет. Не смей нести эту чушь. Я собираюсь выписаться отсюда и забыть тебя навсегда.       — Но это не отменяет того, что…       — Да хватит, чёрт возьми! — Обанай зло скидывает с себя одеяло, принимает сидячее положение и находит в темноте глаза Гию, после смотря исключительно в них. — Я не хочу связываться с трусливым суицидником, ясно? Не нужно нести бред про привязанность. Сейчас ты привяжешься, а потом мы выпишемся, разойдёмся навсегда, и ты опять попробуешь себя прикончить? Хотя, даже если так, мне плевать. Чем больше суицидов — тем меньше суицидников. Заглохни и спи, — Игуро вновь ложится спиной к Гию и с головой накрывается одеялом.       — Я с тобой начал чувствовать себя спокойней, — негромко говорит Томиока спустя пару минут тишины. — У меня такое ощущение, будто с тобой что-то изменилось. Жить захотелось.       — Зря. Таким, как ты, лучше сдохнуть, раз уж вы так этого хотите.       — Прости, что разозлил тебя.       — Прости? — одеяло вновь откидывается, а Обанай принимает сидячее положение и начинает сверлить Гию глазами. — Почему ты у меня просишь прощения? Почему не у сестры и друга, которые свои жизни за твою жалкую отдали?       — Попросил уже. Меня сегодня мой психотерапевт к кладбищу отвёл.       — И как? Не стыдно было?       — Стыдно.       — Хоть совесть появилась. Из-за тебя теперь не засну, придурок, — Обанай включает светильник, а после достаёт из тумбочки тетрадь с ручкой.       — Прости.       — Хватит.       — Ты так и не сказал, что пишешь.       — Бред всякий, — найдя нужную страницу в тетради, Игуро, к удивлению Гию, вырывает её, комкает и выкидывает в сторону парня. Тот моргает, а после поднимается, забирает бумажку, зачем-то расправляет её, включает свой светильник и, сев на кровать, принимается читать.       "На первый взгляд ты кажешься обычным:        Чёрные волосы, глаза, цвета океанского дна,        И лишь странное половинчатое хаори,        Что не снимаешь никогда.        Странное чувство ты у меня вызываешь,        Что никогда прежде не испытывал я.        Рядом с тобой в груди разрастается        Неизвестное доселе тепло,        С привычного ритма сбиться        Заставляешь ты сердце моё.        И никак не могу понять одного:        Что же со мною такое творится?        Что с твоим появлением в жизни        Могло так во мне измениться?"       — Что это? — закончив читать, Гию поднимает удивлённый взгляд на Обаная, что сидит на кровати, сверля глазами свою тетрадь.       — Написал в первые дни пребывания здесь. Это что-то типа хобби.       — Не знал, что ты умеешь.       — Я и не умею. Говорю же: бред, — парень вновь принимается листать тетрадь, а после вырывает из неё второй лист и, так же скомкав, кидает в сторону Гию.       Взяв и этот листок, Томиока расправляет его, садится около светильника и принимается читать.       "Наслышан я о суицидах:        Из новостей, из личной жизни;        Всегда презирал столь слабых духом:        Ничтожества, что лёгкий путь нашли.        И после наших откровений        Не хотелось верить мне,        Что ты один из идиотов,        Нашедших лёгкое решенье.        Но на запястьях россыпь шрамов,        Коих я раньше не замечал;        И внутри всё загорелось:        Как же мог я, подобных презирая,        Тебя столь слепо полюбить?"       — Ого… — тихо говорит Гию, а после поднимает взгляд на Обаная. — Это о ком?       — А ты в конец тупой, да? — не сводя с парня глаз, спрашивает Игуро. — В таком случае не важно, — и вновь в палате раздаётся шелест бумаги, но на этот раз не резкий и громкий, а тихий и с перерывами в пару секунд.       — Я могу считать это признанием? — неуверенно спрашивает Гию.       — Да. Можешь считать это признанием в моём идиотизме.       — Так ты меня любишь или ненавидишь?       — Оба варианта.       Томиока со вздохом опускает взгляд на листы со стихами и вновь пробегается по ним глазами. В какой-то момент шелест прекращается, и Гию поднимает взгляд на Игуро. Тот с минуту сидит неподвижно, а потом цепляет пальцем резинку маски и неспешно снимает её, чего никогда прежде не делал при Томиоке. Гию негромко ахает, увидев шрамы на щеках, что начинаются с уголков губ.       — Основательница секты приказала разрезать мне рот, чтобы он был похож на её.       Глаза Томиоки расширяются ещё больше, когда Обанай проводит по шрамам языком, из-за чего становится ясно, что на щеках не просто шрамы, а щели, как у городской легенды Кутисакэ-онны.       — Жуткая чертовщина, правда? Я тогда столько крови потерял, что думал, будто умру из-за кровопотери. Но нет, живой.       Гию, сам не зная зачем, поднимается со своей кровати и после нескольких широких шагов садится напротив Обаная. Змеи на плечах сейчас нет, и укусить Томиоку некому, поэтому он медленно тянет руку к шраму, после останавливая её в паре сантиметров, давая Игуро возможность отстраниться, если тот не хочет тактильных контактов. Но парень сидел неподвижно, всё так же смотря в свою тетрадь, и Гию, приняв это за согласие, таки дотронулся до шрама тыльной стороной указательного пальца, а после провёл им от уголка губ до конца щели. Задержав палец на пару секунд, парень убирает руку.       — Я знаю, что неприятен тебе, но раз уж ты мне признался, я тоже хочу. Я люблю тебя, Обанай.       — Поклянись мне, что впредь, чтобы не случилось, не совершишь ни одной попытки прервать свою жизнь, — подняв взгляд на Гию и смотря в его глаза, попросил Обанай.       Томиока берёт в свою руку ладонь парня и кладёт её на своё сердце.       — Клянусь, — так же смотря в глаза Игуро, говорит Гию.       Обанай вздыхает, убирает тетрадь с ручкой в сторону, садится ближе к Томиоке, а после притягивает того за щёки ближе к себе, останавливая лишь в паре сантиметрах от собственных губ, которые, впрочем, Гию, прикрыв глаза, быстро преодолевает, нежно касаясь губ парня своими. Спустя около минуты Игуро проводит по нижней губе Гию языком, из-за чего тот приоткрывает рот и позволяет Обанаю углубить поцелуй.       Сколько они так целовались — никто не знал, но в какой-то момент Томиока отстранился и тихим шёпотом напомнил, что в семь у них подъём и будет не очень весело ходить сонными до девяти ночи. Обанай в ответ на это кивает и предлагает поспать в его кровати. Гию, недолго думая, соглашается.       Вскоре Томиока, закрыв глаза, прижимается к Игуро, который укрыл их двоих одеялом и обнимает парня в ответ. Сейчас, засыпая, Гию думает, что теперь-то у него точно появился смысл жить, и надеется, что его не отнимут вновь. Обанай, засыпая, думает, что всё-таки во всём бывают исключения, и не так уж плоха эта больница.