OTBROS

«Зона — это не место. Зона — испытание, концовки которого могут быть лишь две: человек или выдержит его, или нет. Ну а это уже зависит от самого человека, его уважения к себе и умения отличить важное от второстепенного».

      Когда тебе за двадцать, в твоём сознании появляется понимание того, что всё, что было, уже не вернёшь. Необратимость прошлого — отвратительная вещь, против которой человек бессилен. В двадцать ты понимаешь, что ты никогда уже не будешь беззаботным пятилетним ребёнком, который мог бегать, играть и громко смеяться, несмотря на недовольных взрослых. Конечно, и в сорок можно бегать, играть и смеяться, наплевав на всех. Но теперь ваша голова будет забита проблемами, семьёй, работой, а может, и детьми. Вся эта ерунда будет вас отягощать, не давая возможности вздохнуть полной грудью.       После двадцати ваша голова забита всем этим дерьмом, которое встречается у взрослых, и вы уже просто не сможете стать тем ребёнком, коим были когда-то. Время, когда детство заканчивается и начинается новый путь взрослой жизни, — этот момент ожидает абсолютно каждого здорового дееспособного человека. И когда тебе исполняется двадцать, ты становишься совершеннолетним. Может, ты не имеешь финансового достатка, машины, квартиры и побрякушек с драгоценными камнями, или той же распиаренной техники в своей шикарной квартире и телефона последней модели. Но всё в порядке, не иметь всего этого в двадцать лет нормально.       Но когда тебе за тридцать, и ты не имеешь абсолютно ничего — вот это уже твоя полная провальная заслуга.       Когда-то Тэхён не имел абсолютно ничего. И в какой-то момент встал не на ту тропу правильного законопослушного гражданина Кореи двадцать первого века. И вот, к своим двадцати семи он сумел обрести всё. Ту самую машину, которая в итоге пылилась в гараже у Намджуна, просто потому, что он предпочитал свой байк или же боялся того, что произошло с его родителями, и лишь отмахивался на вопросы старшего, когда же он освободит место в гараже. Но Тэхёну было в напряг заниматься ещё и тачкой, было легче приехать к Намджуну, зная, что тот не забывает регулярно проверять мозг машины. На том и сошлись.       Усердно пахав, он смог купить свою квартиру не так далеко от отцовского ангара Намджуна. Небольшую, всего-то с одной просторной спальней, но огромной гостиной, с кухней и балконом. У него были деньги и на более дорогую квартиру, и на побрякушки, но он предпочитал жить в простом доме и покупать только качественные часы. Не шибко дорогие, но и не палённую китайщину. Он любил пить, точнее был зависим, и на это уходила не одна тысяча баксов в месяц. У него было всё. А самое главное — свобода, которую вскоре отобрали, забрав перед этим его…       А кем же он был тебе, Ким Тэхён? — нет, он не в состоянии ответить.       Сейчас Тэхён не особо помнит, как именно всё началось в том злополучном клубе или просто кабаке. Потому что первым воспоминанием была боль в пояснице, голове и вкус собственной крови во рту. Падлы, работающие в местной ментовке, успели его поприветствовать по всем правилам. Знали же, кто перед ними, потому и запихали в бобик, даже не слушая его мольбы крика в сторону бездыханного тела в том самом переулке.       Всё произошло слишком быстро.       Суд не церемонился, и только адвокат Намджуна и его связи сумели скосить срок. Не прошло и недели разбирательств, как его увезли на зону. Почки всё ещё побаливали, но и в зассаном сортире ему решили преподать пылкое «добро пожаловать, малой». Тогда Тэхён впервые не пожалел, что начал заниматься боксом у Намджуна в подвале к своим двадцати годам, а потом и на закрытых «вечеринках» отыгрывал свои кровавые бабки. А ежедневное намджуново: «Выше! Ещё! Ещё! Ещё, блять! Заново…» въелись в голову, как дата корейской независимости.       Поэтому на зоне он сумел отстоять своё достоинство. И нет. Это не было легко, по щелчку пальцев и взмаху хера вместо палочки-выручалочки. Своё место под солнцем он выгрызал зубами, не спал ночами, и заработал не только бессонницу, но и начальную форму блядской истерии на фоне всего пережитого дерьма и стресса.       Он помнит, как сейчас, тот самый день, когда его только перевели в тюрьму, всучив скудные вещи с футоном. И уже стоя у сортира, он услышал змеиный шёпот и понял, что его очко в опасности. В прямом смысле этого слова. И порванная жопа не была такой уж глобальной проблемой. Причина была в другом: если он подставится этим мужикам, то вся зона будет его иметь, потому что опущенный, петух, пацан, — это низшая каста в иерархии тюремного сброда. И с этими огрызками тюремного дерьма можно делать что угодно. Всем просто похуй.       Но мало кто знал, кто такой Ким Тэхён, и то, что кулак у него поставлен как надо.       Первый удар пришёлся в затылок, отчего Тэхён успел качнуться, из-за чёртового дезориентира он не сразу понял, что всё было запланировано ещё до его перевода на зону. Он уклонился от следующего удара, прислушиваясь к собственным ощущениям и внимательно наблюдая за наклоном плеча одного из трёх амбалов. Эти мужики были крепче и слаженнее, но будучи немного легче, Тэхён был более быстрым и ловким. Жаль только, что в этом месте не было перчаток или кумпур, чтобы хоть немного защитить руки.       Одним точным ударом он вмял нос того самого мужика, который и врезал ему по затылку, в раковину. Уже расправляясь со вторым, он краем глаза заметил движение сбоку. Тот самый третий, гнида, действовал исподтишка.       Это грёбаная зона, здесь нет такого понятия, как «лежачих не бьют», — вспоминал он слова барина, как только прибыл к тому в кабинет.       Но вот когда он выбивал челюсть второму, сильный удар пришёлся под правое ребро, и Тэхён шумно выдохнул. Быстро подпрыгнув, не желая получить удар в челюсть, он совершил резкий выпад правой ногой и ударил последнего кулаком в живот. А после выругался, чувствуя новую волну боли в районе печени.       — У вас начальная стадия цирроза, — только тремя неделями ранее вещал ему врач. — Ещё и тахикардия…       — И сколько я вытяну? — единственное, что тогда интересовало.       — Господин Ким, буду честен. Без лечения пару лет, не больше, — лишь прокомментировал пожилой доктор, выписывая направление на медикаменты. — Без должного лечения никто не живёт сотню лет. Тем более Вы… — стараясь подобрать слова, — ещё и злоупотребляете алкоголем.       Как же он… заебался.       Так прошли три года: первый месяц, кажется, все только и делали, что доставали и никак не успокаивались, пока не завалят. Но Тэхён держался, и в итоге получил место под солнцем в глазах у Авторитетов и Блатных. Он выживал только благодаря мысли, что после освобождения займётся зачисткой логова Кван Мун Джика. Пока, конечно, не знал, как именно.       Деньги у него были и не маленькие. Но вот связи, люди и понимание, что после смерти ублюдка ему придётся как-то разбираться с его приспешниками и районом, который «Хамелеон» подчинил себе, — будет делом нелёгким. Тэхён выживал с пониманием, что в кармане потрёпанной робы хранится листок с последними словами.       Словами его мальчика, которые так и не были произнесены в их последнюю совместную ночь.       Жалел ли он? Да, отчасти. Потому что ничего не смог сделать, вовлёк его в свои проблемы и не помог в ту ночь, лишь ощущая металл наручников на собственных запястьях. Только находясь в СИЗО, пришедший Намджун сообщил, что смог скосить ему срок, а тот, кто интересовал его в первую очередь, не выжил. Так и истёк кровью в полном одиночестве. Тэхён на его заявление смотрел словно сквозь, но в голосе и лице почти не изменился.       Но Намджуна нелегко обмануть.       Старший был в курсе его связи с парнишкой, но не лез в дела Кима. Вот только когда-то вскользь брошенные слова о том, что сам же Тэхён и доведёт Чона до могилы, исполнились. А может, это просто жизнь предначертала в личном резюме дату смерти, и Тэхён бы просто никак не смог повлиять на ход событий?       Да. Так думать легче.       Но сейчас он имеет возможность, конечно, не изменить жизни кардинально, но вот противостоять тем самым ошибкам он ещё в силах.       — Ты когда-нибудь любил? — сидя на полу в гостиной у дивана, откинув голову, спрашивает Чонгук, но не смотрит в глаза напротив, а лишь на мгновение бросает мимолётный взгляд.       — Кажется, — потому что сам не знает. Шумно втягивая воздух и спустя недолгую, но такую томительную минуту дополняет: — Это была не любовь. Привязанность, именно она, — Чонгук вскинул брови, не ожидая подобных откровенностей, но не перебивал. — Привычка, что он приходил каждое воскресенье в течение четырнадцати месяцев. Желание отдаться до остатка, понимая, что можно открыться, быть откровенным, и тебя не осудят. Можешь называть это как угодно. Но любовь…       Настоящая приносит боль, а Тэхён, будучи за решёткой, чувствовал, как одинокая слеза смачивала его щёку, и почему-то сердце так болезненно тянуло. Была ли это любовь, а может, просто ошибка, он и сам толком не понимал. Возможно, когда-нибудь осознает, но прежде пройдёт не один день.       — Убивает, — Чонгук прикрывает глаза, чувствуя, что засыпает.       — Одного из так точно, мальчик мой, — запуская руку в чужие пряди смолянистых волос.       Почему-то находиться с Чоном становится всё тяжелее.       Была ли любовь у того двадцатисемилетнего Ким Тэхёна и Чон Чонгука, лишившегося всего? У взрослых молодых мужчин, которые свернули не туда. Запутались в собственных чувствах. Один не понимал своей тяги к ботанику тогда, ещё в школе, из-за чего и избивал. Вымещал свою злость на Тэхёне, хотя должен был ударить самого себя, потому как не мог принять то, какой он есть на самом деле. И лишь покинув родительский дом, он сорвался, отдаваясь в случайные связи с мужчинами. Второй же лишь желал любви и хоть одного дня без нового синяка от дяди или озлобленных школьников.       Но теперь можно не допустить этих самых ошибок, и Тэхён сделает всё ради этого.       — Я сам не знаю, кем он был, — произносит шёпотом, но Чонгук уже спит, облокотившись головой на бедро Тэхёна, наевшись перед этим сытным горячим ужином. Усталость взяла своё, а губы впервые украшала лёгкая улыбка.       Тэхён не знает, что происходит в его душе и на сердце. Но то самое скомканное письмо всё ещё хранится на дне жестяной банки в его шкафу, просто потому, что прощаться с прошлым сложнее, чем кричать об этом на каждом шагу.       Его не нужно понимать, чтобы говорить как правильно поступить.

***

Ты тот человек, с которым я хочу иметь миллион приключений. Танцевать на кухне ночью. Целоваться под дождём. Готовить завтраки, обеды и ужины. Драться подушками. Бегать по лестницам. Смеяться, ругаться, мириться и плакать. Влюбляться снова и снова.

Ты мой человек, а я твой мальчик.

      Чонгук не хотел этого видеть. Не должен был. Он правда не собирался лазить по настолько личным вещам, но Тэхён разрешил убраться (просто потому что правый глаз Чона дёргался при виде всего бардака) и пользоваться его вещами. Он не выглядел как тот, кто боится своего обидчика, ведь Чонгук не забыл, как три недели назад ударил его головой о стену. Но может ли быть, что Ким частично потерял память, поэтому так легко его впустил?       Да вроде как не похоже.       Напротив, Тэхён позволил остаться в своей квартире и дал пароль от кодового замка, лишь сказав, чтобы Чон не лез с глупыми расспросами. А вопросы были, потому что вот уже третью ночь Ким возвращается в таком виде, словно отправился в поход в горы. Но Чонгук ничего не спрашивал (а очень хотелось). Они вообще общались только за завтраком и ужином.       Но сейчас Чонгук просто убирался, влез в этот злополучный шкаф и наткнулся на жестяную банку. На вид той лет десять, словно Тэхёну дарили в ней конфеты на рождество ещё в детстве, вот он и оставил её на память для всякого барахла.       Но Чонгук не мог и представить, что обнаружит сложенный втрое маленький клочок бумаги, местами окровавленный и со словами, которые были лишь для единственного Кима. Кажется, те принадлежали человеку, который учил эти самые слова, чтобы не сбиться и не запутаться. А может, и просто отдал эту бумажку.       И всё бы ничего, если бы не еле заметные тёмные следы, похожие на кровь. А ещё слова… Чонгуку кажется, словно где-то он их слышал. Или, реши он написать нечто подобное, он бы начёркал нечто схожее.       Потому что первое, что он почувствовал, — дежавю.       — Ты опять крадёшь мои трусы? — звучит насмешливый вопрос со стороны коридора. — Вздумаешь дрочить, не забудь потом постирать! — уже с гостиной.       — Все твои вещи и так стираю только я! — быстро сложив всё, как было, Чонгук ступает в гостиную. Сегодня он наконец-то закончил уборку всей квартиры и может свободно вздохнуть.       — Чёртов педант, — хмыкает под нос Тэхён. — И я вроде не разрешал заходить в мою комнату? — спрашивает, но не поднимает глаз с новенькой и толстой белой папки в руках.       — Так я же за трусами, — неоспоримый аргумент.       — А-а-а, — и вроде не возражает, но Чонгук видит складку меж его бровей.       — Что это? — усаживаясь сбоку, пытается понять, что за бумаги в чужих руках.       — Статистика акций Дэлим, — коротко, не отвлекаясь от изучения бумаг, перелистывая на следующую страницу, Тэхён прикусывает нижнюю губу, изучая всё о не шибко выигрышной строительной компании. — Сейчас акции упали на тридцать четыре процента, но вскоре вновь вырастут.       — Ты что, правда хочешь купить акции компании, которая на грани банкротства? Да и ты же несовершеннолетний, — не понимает Чонгук, к чему Ким взялся за подобное. — Это глупо, — потому что легко потеряет все бабки.       Тэхён устало вздыхает.       — Когда мне было шесть, я заболел ангиной. Такое часто бывает у детей. Я быстро поправился, попил там сиропчики и ещё всякую муть, — неторопливо делится. — Но ты знал, что после ангины бывают осложнения? — Чонгук кивает. — Самые опасные на поздних сроках. Те, которые вылезают через пару месяцев после выздоровления. Одним из самых опасных считается ревматизм — это, если что, воспаление соединительной ткани с расположением патологического очага в оболочке миокарда. Вот эту херь я и получил. Я чувствовал, как ломит и выкручивает все мои суставы и кости, но ничего не мог сделать. Меня лечили около десяти месяцев, это вместе с реабилитацией, поэтому в школу я пошёл на год позже. Мне двадцать исполнилось ещё на выходных, Чонгук.       Когда большинству исполняется только к концу учебного года.       — И сколько ты можешь их купить? — спустя длительную паузу звучит вопрос.       — На данный момент около десяти тысяч.       Чонгук выплёвывает минералку, глоток которой до конца так и не сделал, отставляя бутылку на пол.       — Что, блять?! — подскакивая. Он знает, что покупка акций — дело рискованное и очень затратное. Его отец не раз выгорал на подобном, хоть и были удачные сделки. Но, смотря на Кима, он понимает, что тот просто рехнулся. — Так ты вор… — шёпотом спрашивая у самого себя.       Тэхён выгибает бровь, наконец-то откидывая ручку на диван, но бумаги уже аккуратнее откладывая в сторону.       — Ты идиот? — и возникает желание прорычать в лицо, что не украл, а заработал.       Да, разбивая морды в фарш на ринге с двадцати с хвостиком на протяжении всего времени, пока не загремел в тюрягу. Теперь-то он проверил сейф, не обнаружив недостачи. Чёртов Мин Юнги, спасибо ему, что не кинул и не спиздил бабло. Хотя всё ещё возникает множество вопросов, как он смог обустроить его точную копию квартиры. Да, она похожа на ту, что была у его взрослой версии. Но Тэхён понимает, что это не она, хоть вещи и очень (один в один) похожи на его. Настоящая чертовщина.       — А, наверное, ты мошенник. Где он? Где?! — уже переходя на повышенный тон. Кажется, это и есть истерика?       — Блять, Чон Чонгук, не мельтеши перед глазами и объясни, кого ты, мать твою, ищешь в моём же доме? — Тэхён начинает раздражаться.       Лучше бы не делился. Понимает, что размяк. Это ведь не тот, кто в прошлом (бывшем будущем, да?) мог спокойно выслушать, даже не отвечая или зачастую спрашивая, уверен ли он в своём решении. Теперь не особо.       — Я спрошу ещё раз: кто ты? — не отрывая взгляда, дрожащими зрачками обводя лицо напротив. Сходит ли Чонгук с ума, сам пока не понимает. — Ты не Ким Тэхён. Не серость. Не мышь и не тот зубрила. Так… кто?       Страх.       Сейчас Чонгук чувствует неописуемый ужас, который в последний раз был в его далёком детстве, когда мать оставила его в ТРЦ у стеллажа с игрушками, а он в итоге потерялся, забравшись в складское помещение. Сейчас же этот страх такой же. Неизвестность сводит с ума, проникая под кожу. А напротив него Тэхён, но в то же время совершенно другой человек.       — Ты что, набухался втихаря? — и слова звучат с лёгкой нервозностью. — В следующий раз и не думай выпрашивать, не дам. А то смотри, каким идиотом становишься, — напряженно посмеиваясь. Но наблюдая за нервным Чоном, спокойно обращается: — Уже поздно, иди спать.       — Хватит меня укладывать спать, я тебе не ребёнок! Блять, не сходи с темы и ответь мне.       Тэхён срывается:       — А кто ты такой, чтобы я тебе отвечал, сопляк? — вмиг кажется, что в помещении похолодало.       Зачастую голос Тэхёна тихий и спокойный, сейчас же чёткий, но не грубый, скорее уверенный, жёсткий. И в данный момент можно почувствовать непрямую угрозу.       Теперь же Чонгук не сдерживается:       — Вот об этом я и говорю! Только три недели назад ты шарахался, вёл себя, как серая мышь, у тебя даже кличка была, — да, серость, безликий. Тэхён в курсе. — Но тот, кто сейчас передо мной, это не Ким Тэхён.             — И кто же я такой? М, Чон Чонгук? — хватая того за край своей же футболки, что сейчас на теле Чона, дёргает на себя, из-за чего Чонгук плюхается рядом. Тэхён же теперь хватает его за ворот, приближая лицо и опаляя горячим дыханием. — Ты, маленький потерянный мальчишка, который только и делает, что бегает хвостиком за другими щенками, которые строят из себя взрослых кобелей. Но знаешь что, Чонгук-а? — в голосе приторная ласка, но на деле жёсткий взгляд.       Чонгук, кажется, не дышит, медленно сглатывая ком в горле.       — А то, что эти сучки только строят из себя бойцовых псин. На самом деле не замечая разницы, как те самые чихуахуа, пищащие на дрессированных доберманов или алабаев. Так вот ты, как та самая маленькая, наивная болонка, что так трясётся в одиночку, боясь быть растерзанной за свою породу, — говорит о псах, но до Чонгука доходит, что речь не только о Минхо и Ёнсу, но и всём его окружении. О нём самом. — Не желая показаться слабым, ты всегда стоишь сбоку от тех же щенков. Даже не подозревая, — всего пара сантиметров, выдыхая в губы напротив и тыкая пальцем в середину груди, смотря чётко в глаза, — что тебя всегда видно за любой сукой, — ещё чуть чуть и…       Чонгук резко отталкивает его в грудь, но Тэхён лишь криво усмехается. Другого он и не ожидал от этого Чонгука. Маленькому мальчику требуется упасть, чтобы понять, что удар приносит боль и что можно ожидать от следующего удара. Чтобы понимать, что вскоре его может ждать предательство друзей, отречение отца и стабильный похуизм матери. Если Чонгук угробит и эту свою жизнь, Тэхён не сможет себе этого простить. Возможно (точно), он остерегается такого же финала, как в их двадцать семь лет, в том самом проулке.       — Чёртов псих! Тебе там голову совсем отбило в ночные похождения? — и сам не сдерживается, вспоминая каждый приход Кима в состоянии амёбы с синяками или в слегка потрёпанном виде.       Грудь ходит ходуном, бросает то в жар, то в холод, а кулаки сжимаются до хруста пальцев.       — Твоими же руками, — а сам потешается, наблюдая за раскрасневшимся Чоном, мотающим взглядом по всему помещению, но только не на его глазах. — Когда-нибудь ты вспомнишь мои слова. Просто запомни, что те, за кем ты прячешь шкуру, не являются бойцами. Твои друзья? А друг ли ты им, Чон?       Правда режет не только глаза, но и собственное чувство важности.       — Да пошёл ты, Ким, — выпаливает с раздражением и непринятием, направляясь в сторону прихожей.       — Лучше жестокая правда, чем сладостная ложь, мальчик мой.       Хлопает входная дверь.

***

      «Мальчик мой…» — весь вечер он прокручивал эти два слова.       То письмо… Чёртова записка была от такого же отправителя, как и Тэхён его называет. Либо Ким свихнулся, либо свихнулся уже он, но… У Чонгука было достаточно времени, чтобы убраться за эти несколько дней в его квартире, а так же множество способов отыскать странные вещи. Компьютер не в счёт, Чонгук узнал, что такие самсунг не продаёт, но и хрен с ним. Теперь узнав, что Ким желает купить акции, Чонгук понимает, что у того есть бабки, вот только откуда, вопрос уже совершенно другой.       Но вот, разгребая всю ту мусорку, Чонгук не нашёл ничего особенного. Только огромный гардероб Кима, который словно собрался на поминки, малость удивил. Буквально все его вещи чёрного цвета. Только трусы да носки цветные. А ещё пара белоснежных официальных рубашек. Также в конце шкафа он наткнулся на костюмы в таком же деловом стиле, и этот фасон… Чонгук и представить не мог, что Ким может быть в таком, потому что подобные костюмы он видел на своём отце и его партнёрах, отце того же Минхо, да и сам Чонгук не раз бывал в классике на встрече с отцом и его элитой.       Но костюмы Тэхёна…       Такое чувство, словно в квартире живёт статный мужчина, да тот же отец Кима, бывающий на мероприятиях и заключающий деловые сделки, но уж точно не подросток. Но ещё больше Чонгук удивился, когда в одной из полок он обнаружил множество бинтов, местами со старой впитавшейся кровью, а также перчатки. Бойцовские, мать его, перчатки. У него возникло ещё больше вопросов, на которые, естественно, Тэхён сегодня не собирался ему ответить. И, возможно, совсем чуть-чуть, Чонгук перегнул, когда требовал спрашивал, кто он такой. Потому что этот Ким…       Скрытный, но в то же время может спокойно пошутить, хоть и странно (по мнению самого Чонгука), во время еды.       Так проходит ещё несколько часов бессмысленных скитаний по городу. За всё это время он успел обдумать многое, но так и не сумел отыскать хотя бы половину ответов. Ким Тэхён всегда старался не привлекать лишнего внимания. Старательно учился, занимая хоть и не первое место на доске успеваемости, но ниже пятого не сдвигался. Он имел тихий голос, каждый раз отвечая на вопросы учителей. Опуская голову, рассматривал что-то в своих исписанных тетрадях, а когда прилетала очередная просьба (приказ) о списывании, то, не возражая, конечно же, давал списать.       Он был тихоней.       Серостью.       Ключевое слово — был.       Потому что изменился за один день: тогда, в пятницу, к концу занятий, он словно сошёл с ума. Как будто не понимал, где находится и кто все эти люди, что его окружают вот уже как третий год. Словно его разыграли, вот только шутки шутить никто и не думал, потому что на улице осень тринадцатого года, выпускной на носу, как и экзамены со вступительными, а Чонгук всё не может понять, что так кардинально могло изменить задрота-ботаника. Но, прожив с Кимом под одной крышей, он начинает понемногу привыкать и понимать: всё не так уж и плохо, как могло бы быть.       — Неотёсанный щенок! — слышит он с открытого окна обшарпанной квартирки на первом этаже.       Чужой крик заставляет прийти в себя и понять, что забрёл не в самый благополучный район Итэвона. Это район, где уживается разнообразная религия, разврат и азиатский менталитет, разбивающийся об осколки восточного воспитания. Иностранец скажет: уникальный и невообразимый! Но только сами итэвонцы, проживающие на окраинах района, мечтают сбежать отсюда как можно дальше.       Чонгуку уже доводилось бывать здесь, но он ещё никогда не заходил в настолько отдалённые места, где проживает местный сброд.       Нормальный человек, услышав ругань, постарается поскорее уйти, но Чонгук слышит знакомый голос, потому и ступает за поворот, к тому самому окну, которое в итоге оказывается приоткрытым, а внутри он может заметить огромное количество пустых бутылок от соджу, пару десятков жестяных от дешёвого пива и множество наваленных друг на друга чёрных мешков с мусором. И только переводя взгляд от этой свалки, Чонгук видит мужчину, которому лет так сорок пять, в серой заляпанной футболке и, как он может понять издалека, тот пьяный в стельку. И было бы насрать, кто там не поделил бутылку алкашки, если бы не собеседник с разбитым виском.       С головы Ким Тэхёна стекает алая кровь, но тот усмехается.

***

      «Осень лучше, чем зима. Весна лучше, чем осень. А лето лучше, чем осень, зима и весна, вместе взятые. И что мы имеем, Ким Тэ? Никогда не будет самого подходящего момента, поэтому не проеби всю жизнь в поисках этой ебучей осени», — как-то раз поделился с Тэхёном один из авторитетов, выкуривая очередную самокрутку из тех, которые крутил самолично, отвлекаясь от идиотов, окружающих со всех сторон тюремной зоны.       И Тэхён, будучи только посвящённым в законы тюрьмы, не сразу понял, что говорят всё это ему. Этого мужчину остерегались многие, не только из-за татуировок, как у тех самых японских якудза (хотя и якудза он не был), и огромного шрама, пересекающего левый глаз от брови до середины щеки, но и из-за мрачного взгляда.       Этому мужчине было за шестьдесят, срок он мотал уже в третий раз. Мало разговаривал, только сидел на лавке, наблюдая за игрой в футбол остальных заключённых. Как и Тэхён, он курил как не в себя, но вертухаи ничего ему не говорили, словно не видели. Ни к чему им было лезть к смотрящим.       Вот только сейчас та самая осень две тысячи тринадцатого, за окном поздний вечер, а Тэхён только и может, что двигаться как можно быстрее. Не из-за недостатка времени, а из-за боязни того самого будущего, которое он встретил к своим тридцати. Из-за того, что жизни его близких людей пошли по наклонной, а то самое «у других ещё хуже» может снова прозвучать от вселенной.       Тэхён делает последнюю затяжку, вдавливая конец фильтра в стеклянную пепельницу, и закрывает окно, понимая, что этот импульсивный подросток только и умеет, что сбегать. Тэхёну же ничего не остаётся, кроме как плыть по течению, зная, что ждёт всех их впереди.       Если только, конечно, он не сдастся и не опустит руки.       — Что не день, одно говно к подошве липнет, — захлопывая входную дверь и понимая, что сегодняшняя ночь будет не самой лучшей, и, конечно же, не без любезных приветствий его горячо любимого дядюшки.       Тэхён направляется по давно заученному маршруту. К дому, где он провёл свои подростковые годы. С того самого дня, как он очнулся в своём нынешнем теле, он так и не появлялся у дяди. Тот, Тэхён уверен, в очередной раз присосался к бутылке или отыгрывается у автоматов, просаживая последние копейки. Даже если он и сорвался после смерти жены, это всего-лишь оправдание собственной слабости. Тэхён бы забыл про этого мужчину, но пара памятных вещей по-прежнему остаются в его бывшей комнате.       Для других его тётя умерла каких-то три недели назад, но для Тэхёна прошло чуть больше десяти лет. Как бы цинично это ни было, но он уже успел пережить всю ту утрату, боль и несправедливость собственной и чужой участи.       Кажется, если он сейчас переступит замызганный порог, то ничего не почувствует. Но нет. Тэхён нажимает на ручку двери, перед этим введя код, который помнит и по сей день. В нос тут же бьёт запах спёртого воздуха, алкоголя вперемешку с перегаром и блевотиной. Не мешало бы выкурить сигарету, но последняя была ещё в квартире на балконе.       — Айщ, вот же ж… — кажется, он наступил на какую-то мягкую кучу.       Тэхёну не хочется даже и думать, что это может быть, не то что смотреть.       — А вот и мелкая сбежавшая сука, — а вот и хозяин квартиры, чтоб его…       С каждым днём становится всё сложнее.       Тэхён хотел всего-то забрать парочку фотографий, фигурку человека паука, которую ему дарила мать на один из его дней рождения, а также старенький фотик отца. Но дядюшка Рю, как всегда Тэхён его называл, всё-таки выперся из своей норы, которая когда-то была спальней.       Он рассчитывал, что старший сейчас в одном из кабаков с дешёвым пойлом и своими дружками, играющими в го и гогочущими с похабных шуточек одного из мужиков. Но прямо сейчас тот стоит перед ним в замызганной футболке и с протухшим запахом помойки изо рта.       И будь Тэхён тем самым ни на что не способным мальчиком, он бы прикрывал руками голову в то время, как мужчина в очередной раз наносил ему удары по голове, потому как тётушки уже нет, чтобы не дать племянника в обиду. Но сейчас он имеет силу духа перехватить чужую руку и дёрнуть мужчину, не дав ему вновь поднять руку.       Да, за время пребывания в этом теле Тэхён не стал намного сильнее в физическом плане, но он знает, куда бить так, чтобы использовать минимум силы, а лишь ум и скорость. Вот и сейчас старший свалился на пол и зацепил вазу, с шоком глядя на своего племянника.       Потому что его Тэхён никогда бы и взгляда не посмел поднять.       — Мерзость, — выплёвывает Тэхён.       Мерзость — этот мужчина, весь этот бедлам в доме и то, каким он стал, потеряв жену, уйдя в запой. Тэхёну мерзко не только из-за этого, но и от себя самого, потому что это он допускал избиений и скотского отношения, хотя ничего для этого не делал. Он был просто ребёнком с горящими глазами, которые в конце концов опустили в дерьмо этой реальности под названием «взрослая жизнь».       — Мелкий ублюдок… — хрипит тот, вытирая слюнявый рот. — Никогда не уважал старших, падаль.       Тэхён не слушает пьяный бред, лишь бросает:       — Я заберу свои вещи, и, надеюсь, мы больше не увидимся.       Переступая порог когда-то своей комнаты и осматриваясь, он замечает, что здесь мало что изменилось. Кучка вещей в маленьком шкафчике, дряхлый стол с кипкой тетрадей, которые он отбирает и забрасывает в рюкзак. Односпальная кровать под стенкой, хотя это всего-то матрас на полу с цветным постельным бельём, которое покупала его тётя Джиён… Нужно сходить к ней, проведать и сказать, что с ним всё хорошо.       Из открытого окна доносятся чьи-то крики, а шторка, колыхающаяся от ветра, одиноко провожает хозяина комнаты. Тэхён забрал самые ценные сердцу вещи, которые и рюкзак под завязку не до конца набили. Жёлтые стены и скудная мебель так и остаются в маленькой комнатке. Тэхён стоит перед дверью, понимая, что там, за стеной, ему всё равно ещё раз придётся увидеть лицо дяди. Он не боится его силы, но страх смотреть в прошлое остаётся, и с этим уже ничего не поделать.       Потому что то самое прошлое уже вернулось (он надеется) и дожидается его в квартире.       — Нашёл себе хер и тут же зубы появились, а? — всё не унимаясь, скалится мужчина.       Тэхён знает, что старшему на него плевать. Он для него был, как кость поперёк горла. Единственный плюс — иногда можно было выпустить пар на Киме. А сейчас, спустя неполную неделю, мужчина наблюдает за совершенно другим человеком. Тэхёном, который и не думает опустить взгляд и шептать тихое: «Простите, дядя, я был не прав».       Но даже так старший не может и не думает сдерживать собственную язву в словах, желая сделать как можно больнее. Потому что болит у самого, значит, будет плохо и другим.       — Сучий выблядок. Ты что это, вздумал съебаться, а мне не заплатить и воны?! Ты знаешь, сколько я вбухал в тебя бабла? Да такими темпами я бы мог подложить тебя под Бана. Уж он бы заплатил мне за твою дыр… — но ему не дают договорить.       Тэхён правда, блять, старался уйти с миром.       — Конченная падаль. Надеюсь, ты не проживёшь и дня, а твой Бан, — тот самый дружок дядюшки, который часто давал в долг, — в конце концов будет единственным присутствующим на твоих похоронах, ублюдок.       — Неотёсанный щенок! — нащупав пустую бутылку от соджу, прикладывает той по чужому виску.       Тэхён чувствует секундное помутнение, понимая, что с лёгкостью может подохнуть в этой дыре, поэтому еле находит силы схватиться за кухонную полку. Струйка крови стекает по его виску, попадая на футболку, а та самая бутылка катится по линолеуму в сторону.       Ещё немного, и его вырвет от запаха и боли, растекающейся по всему телу. Голова, кажется, за этот месяц страдала больше, чем за все три года старшей школы. Так и жить останется недолго. Но, понимая, что разговор бессмыслен, Тэхён пользуется замешательством мужчины, не рассчитавшим собственную силу, и ускользает за порог дома.       Его хватает на несколько десятков шагов, чтобы зайти в какой-то проулок, чувствуя, как сознание понемногу начинает покидать тело. Но он не падает, потому что кто-то успевает подхватить его, прижав к груди. Чужое сердце бьётся так, словно человек пробежал марафон. А запах… Этот запах болезненно знаком, отчего он стонет, сжимая кулаки за чужой спиной, лишь нашёптывая:       — Пожалуйста, не умирай… Не умирай… — в бреду шепча, потому что так пах он — его мальчик.       И только Чонгук стоит в узком проулке, став свидетелем семейных разборок. Теперь же, удерживая Кима и слыша его последние слова перед тем, как тот потеряет сознание:       — Мой мальчик… Чонгук…

***

      Боль — это рычаг к взрослению.       Если больно, значит, живой и не подох у помойки, как бродячая и никому не нужная псина. Больно — это когда лежишь в одиночке с разбитой мордой и харкаешься слюной вперемешку с кровью, потому что не сдержал своей агрессии и перестарался, врезав одной мрази, которая вздумала приставить свой сифилисный хер, пока ты мылся в душе под ледяной водой. Больно — это когда ты понимаешь, что похерил не только свою жизнь, но и жизни своих близких, своего братишки, друга и, в конце концов, своего мальчика.       Больно — это когда тебя бьют по морде, выбивая зуб, и ты слышишь этот самый звук хруста.       Но проходит первый год за решёткой, и ты уже наблюдаешь, как конченного педофила встречают по всем зековским законам. Смотришь, как сначала главный сокамерник выбивает тому все зубы, чтобы в будущем хер сосал, не кусаясь, а потом пара мужиков опускают того прилюдно у параши, и только потом один из них приносит баллончик монтажной пены. И тут ты понимаешь, что лучше бы этот хер, любящий детей не так, как следует, вспорол себе горло, ещё не дожидаясь сборки.       Но проходит ещё пара лет, и ты выходишь за пределы клетки, этих заезженных решёток, порядка и построя. Ты делаешь вдох, чувствуя, хоть и понимая, что это иллюзия, но ты ощущаешь чистый воздух.       Но потом тебе снова больно, и ты вновь теряешься в старых соблазнах: алкоголе, наркотиках и сексе на потрёпанном кожаном диванчике клубной клоповки. И только теряя старое, но такое родное, ты понимаешь, как всё это было тебе ценно. Те старые связи и знакомства, братья не по крови, а по понятиям — всё это становится ничем, по сравнению с жизнью, которую ты теряешь от пули меж глаз.       И, просыпаясь в своём ещё неопороченном грехами теле, ты ещё не до конца осознаёшь, что это реальность, и просто идёшь напролом. Ты работаешь над собой, окружением и ошибками, которые вскоре должны дать тебе пощёчину. Ты херачишь на всю, спишь по паре часов, ставишь кулак и тренируешь дух. Имея опыт тридцатилетнего, а тело двадцадтилетки, многое кажется нелогичным и разбивающимся о стереотипы. Ты взрослый, отсидевший срок, засравший свою жизнь мужик, но в один день ты обычный, ничего не стоящий пацан с ещё не обсохшим молоком на губах.       А потом приходят существа, зовущие себя твоими хранителями и дающими тебе немного прелести в виде крыши над головой и пары тысяч баксов в сейфе. И ты начинаешь работать, искать все те лазейки, которые тебя ведут к тем самым ошибкам, и ты ставишь всё на кон, стоя на коленях перед двумя братьями из преступной группировки, говоря, что знаешь, что произойдёт через пару часов. И тебе везёт, потому что братья выжигают под корень всех тех мелких обсосов. А ты работаешь дальше. Над собой, в частности.       Но ты забываешь, что ты по-прежнему че-ло-век.       И Тэхён не всесилен. Никогда им не был и не стремился к идеалу, потому что тоже боялся. И к своим тридцати отыскал самый лёгкий путь: забываясь в наркотиках и трахе с мальчиками и девочками, лица которых и не запоминал. Так он думал, что исцелялся. На самом же деле просто притуплял боль, но понял это всё только на чёрной зоне, мучаясь от ломки, не имея авторитета и возможности хотя бы выкурить косяк.       Потому кому на роду написано ярмо носить, тот и есть бык, а быку — кнут. Но кто по натуре своей свободен, тому и за забором свобода, которую он так не ценил. И там, на воле, закон ментовский. Вот только здесь, на зоне, был воровской.       Их закон был един — рабский.       И только сейчас, оказавшись в своём прошлом, он может хоть немного изменить всё то дерьмо, которое должно произойти. Если бы все эти «но» встретились не только в его жизни, но и жизнях его близких людей. Да, не совсем тех, с кем он когда-то кентовался, но не менее дорогих сердцу.       И может, прямо сейчас ему кажется, что или он чокнулся, а может, помер во второй раз, или он видит перед собой Чонгука, который тихо матерится себе под нос, пока тащит его на спине. Может, это бред сивой кобылы, но обрывками он понимает, что его раздевают до трусов в собственной постели, обтирают голову чем-то прохладным и мажут какой-то вонючей дрянью.       И, наверное, он сходит с ума, когда безразборно что-то лепечет этому Чону про ошибки и их встречи, а тот слушает и в конце концов закрывает его рот своей ладонью, которую измазал опрокинутой зелёнкой, и теперь уже рот Тэхёна выглядит так, словно он целовался со Шреком.       И, в конце концов, он точно свихнулся, когда его голову снова затронули, потому что он так соскучился по своему мальчику, что целует эту самую ладонь, а потом и запястья, и кончики пальцев, смотря мутным взглядом на сидящего напротив брюнета. И, наверное, он точно ёбнулся, когда понял, что Чон его не отталкивает, и Тэхён может схватить чужой ворот футболки и попробовать эти самые обветренные губы на вкус.       Понимая, что, кажется, ему готовы ответить.       Но потом наступает тьма, и он вырубается до звонка будильника. И только просыпаясь, обнаруживает, что в квартире он один.       К его левому виску приклеен пластырь, а губы измазаны в зелёнке.

***

      Рехнулся, — заключает Чонгук.       Еле дотащил такого худощавого, а как оказалось, тяжёлого кабана. Даже раздел и вытер всю ту кровь, в которой была его голова. Не спал всю ночь, корчась возле кровати и наблюдая за спящим Тэхёном. Хотя Ким как всегда бы отмахивался, говоря, что всё сделает сам. Но не в этот раз, потому что то ли потерял сознание, то ли просто уснул. Чонгук не решился идти с ним в больницу, потому что Тэхён бы не сказал спасибо и в этот же момент выпер из квартиры. А под утро, так по-детски, он опять сбежал, даже не дожидаясь пробуждения Кима. Да и вообще, тот, кажется, бредил во сне. Нёс всякую чушь…       — «Ты только не уходи… не бросай…»       — «Не спас тебя…»       — «Прости, что оставил…»       — «Скучаю…»       — «Мой мальчик…»       И самое странное было:       — «Изменю жизнь… Всё, блять, исправлю…»       Чонгук опять испугался, потому что он не должен был поддаваться на уговоры остаться. Не должен был позволять касаться запястья и… целовать губы. Он струсил, чувствуя себя брошенным и никому не нужным щенком. Прямо как и сказал ещё вчера Тэхён: он прячется за мелочью, возомнившей себя псинами. Он запутался и не в состоянии понять самого себя. Потому как сомнения заполняют мысли, а голова и без того болит. Поэтому он и сбежал, оставив в одиночестве больного Кима.       И только ступая на территорию школы, на его плечи падают чужие руки, шлёпая по затылку. А недовольный голос говорит:       — Ты почему это не отвечаешь? Весь день тебе писал… — с долей грусти бурчит Джин.       — А? — Чонгук только сейчас понимает, что успел дойти до школы. — Разрядился, наверное? — а сам и не помнит про телефон, потому что вся голова забита только одним человеком.       — Ага, и тебе привет. Ладно, всё ведь в порядке? — он действительно беспокоился, хотя и понимал, что Чонгук не тот, кто отвечает моментально на все смс. — Прости, я правда был бы рад помочь, но…       — Джин, всё в порядке, я нашёл себе… — кого же? Кем его теперь называть, и помнит ли сам Ким, что было прошлой ночью? — Нашёл неплохого соседа. Да. Он вроде как хороший человек.       — Ты изменился, — и не спрашивает, констатируя. — Стал таким…       — Лохом, проебавшим ключи и бабки отца? — усмехается Чонгук. Но ему совсем не весело.       — Это да. Но я бы сказал: немного повзрослевшим, — заключает Джин. — Прошло пару дней, но ты ещё ни разу не поставил всю школу на уши.       — Мать уехала с новым хахалем, а отец весь в работе. К чему мне опять слушать их нравоучения?       Оправдывается?       — И ты думаешь о других? Ты-то, Чон Чонгук? — звучит с сарказмом.       Потому что именно Чонгук светился вечными скандалами и драками наравне с Минхо и Ёнсу, потому что стоял рядом и также был виновен во всём том дерьме, которое затевали эти двое. Но сейчас он и не думает о подобных мелочах, о Минхо или Ёнсу он и не вспоминал за все эти дни, потому что его жизнь перевернули на все сто восемьдесят. А отец ещё неделю назад урезал деньги, и теперь ему хватает только на еду, не говоря уже про отель или выпивку с друзьями.       Которые, кстати, так и ни разу ему не написали…       — Блять, отъебись, Джин… — вымученно стонет, направляясь к классу, заприметив Тэхёна, который, как обычно, приехал через задний вход в школу.       Джин замечает взгляд Чона, потому так же прослеживает, за кем тот наблюдает. Он знает, что на заднем дворе почти никого нет. Одни только учителя паркуют машины, да опаздывающие ставят велосипеды. До звонка каких-то две минуты, а он может заметить только двух человек: первогодку и Ким Тэхёна. На нём и задерживает взгляд, вспоминая, что за эту неделю замечал, как Чонгук с Кимом пропадают в одно время, ещё и Чон недоговаривает, у кого остался ночевать. Якобы просто у соседа-студента, который и в квартиру приходит только поспать.       — Так вы?.. — поворачиваясь, переводит указательный палец от Кима к Чонгуку, но того и след пропал. Сбежал в класс, зараза. — Ну что за дети, хах, — и только сейчас мимо него пробегает запыхавшийся Ким, который успевает за пару секунд до звонка забежать в класс.       Тэхён проклинает слабость этого тела.       Встать по будильнику он то встал, а вот прийти в себя и дождаться, пока обезбол подействует, — дело совершенно другое. Когда он стоял под душем, готов был богу отдать душу, вот только вспомнил, что Пак и Мин уже что-то нахимичили, и подобное вряд ли прокатит… Поэтому и дальше стоял под холодными струями дольше запланированного и в итоге чуть не опоздал. Благо байк под окнами квартиры, и можно успеть к звонку. Что в итоге он и сделал, доехав с ветерком. Но только он успел переступить порог класса, как понял, что все поменялись местами.       — Блять, — ругнулся достаточно тихо, но одна из одноклассниц повернулась из-за шума, обратив на него внимание.       И только сейчас Тэхён понял, что чёрный шлем по-прежнему в его руках…       — Да вы прикалываетесь… — отмахивается, закидывая тот в свой шкафчик и пытается понять, где его парта. Но замечает Чонгука, сидящего у окна. А вот и его соседнее место с номером двадцать один. Прямо возле Чон Чонгука.       — Как пятки? — усаживаясь рядом, шепчет отвернувшемуся к окну Чонгуку.       — Чего? — только сейчас поворачивается и понимает, кто именно его сосед. Карма та ещё штука.       — Сбежал с самого утра, только успевал сверкать пятками. Не натёр? — хмыкает Тэхён.       — Ты всё равно не возишь с собой, а мне на автобусе ехать дольше в отличие от некоторых, — гундосит под нос и замечает, насколько у Тэхёна светлые радужки. Карамельные, смотрящие прямо в его — практически чёрные.       — Это намёк быть моим пассажиром? — по-доброму ухмыляется.       «Ещё и пластырь этот тупой съехал и совсем не подходит этому лицу», — размышляет Чонгук. Но встряхивает головой, откидывая прочь подобные мысли.       — А ты предлагал? — с лёгкой обидой в голосе.       Или это показалось только Тэхёну?       «А ты не спрашивал», — так и хочется поддеть, но Тэхён лишь спрашивает:       — Будешь моей грелкой для спины? Моей маленькой подушкой безопасности?       — Головой поди сильно приложили, — и отворачивается, сжимая губы, но это не помогает скрыть улыбку.       А Тэхён понимает, что тот понемногу, но тает, привыкая.       Согласился всё-таки, даже не продолжая бурчать. Тэхёну только дай возможность, — он и дальше продолжит рассматривать личико обиженного и слегка подзадоренного Чонгука. Даже если Чон и не решается начать наболевшую тему, Тэхён всё-таки помнит, что именно Чонгук был тем, кто заботился о нём всю ночь. Даже зная, что он несёт полный бред, и несмотря на то, что был его недавней грушей для битья.       Может, не только один Тэхён что-то чувствует? Ответ на это они смогут отыскать уж точно не сегодня. Время покажет, а его у них ещё хватает.

«Жизнь ломает сильнейших, ставя их на колени, чтобы донести, что они могут подняться. Слабаков она не трогает, они и так всю жизнь проводят на коленях».