Мотылёк

      Дыхание, казалось, перебивало стук собственного сердца, что грозилось разбить рёбра в любую секунду. Ацуши бежал. Ноги заплетались, не слушались, точно вместо них торчали щупальца; воздух в лёгких кончался, а набрать новый глоток не было времени — так он думал. По правде же он делал судорожные вдохи и выдохи неосознанно и очень-очень быстро и сейчас ничем не отличался от перепуганных зайцев, которых в угол загнал голодный хищник и вот-вот разорвёт в клочья. Совсем недалеко, сзади, раздавался волчий вой — клыкастые твари уже наверняка миновали овраг, в который парнишка скатился кубарем, ибо не заметил.       Хрипло вскрикнув, когда нога зацепилась за неожиданно выросший на пути торчащий корень, Ацуши перекувыркнулся в воздухе, в полёте замечая позади себя с десяток горящий глаз, если не больше. Приземление неудачное, но растирать синяки можно и потом, если он, конечно, выживет.       Накаджима сто раз успел себя проклясть, когда понял, что заблудился в лесу. Сквозь еловые кроны было видно, как рыжее солнце, исчезая в мутных серых облаках, плавно опустилось за горизонт, и мир погрузился во тьму. Только на небе кое-где мигали редкие звёзды да серебряный серп плыл по тёмно-синему полотну. В его лучах, очень похожих на фату невесты, светлые волосы Ацуши отливали какой-то неестественной белизной. Как… Как клыки голодных лесных монстров.       «Нет, нет, нет, нет, нет!.. — судорожно вертелось в голове. — Всё не должно быть так! Всё не так! Это сон!»       Оглядываться назад было ошибкой: Ацуши тотчас заметил чёрные волчьи тени, неумолимо преследующие его по пятам. Поскользнувшись на глине, юноша с громким всплеском полетел в ручей. Мелкие камни со дна впились в ладоши, коленки содраны в кровь, но сейчас сдаваться нельзя. Накаджима продолжил бег, с трудом поднявшись.       Он чувствует, как горят глаза, как время от времени их застилает пелена слёз, он ощущает неимоверную боль в мышцах, но всё равно не останавливается. Клыкастые нагоняют. По лицу бьют острые ветви, когда он продирается сквозь колючие заросли кустарников. А луна хладнокровно наблюдает за гонкой жизни и смерти.       Достигнув открытой поляны, Ацуши не выдерживает. Ноги подкашиваются, и он, шелестя травой, на лету бессильно падает, откатываясь куда-то под куст. Его грудь быстро-быстро вздымается, сердце от ненормального ритма словно прямо сейчас лопнет. Он уже не дрожит, а лишь сипло и булькающе кашляет и выглядит, как подбитый зверь в предсмертной агонии. Глаза уже не открываются. Пускай, пускай его растерзают голодные волки. Никто в деревне даже не заметит исчезновения никчёмного сиротки.       На задворках сознания он слышит, как рычат близко подобравшиеся волки, чувствует их зловонное дыхание, а после раздается истошный вой, и всё вокруг погружается в тягучую черноту.

***

      Первое, что увидел Ацуши — не лазурное небо, не пушистые облака или ангелов. Над ним огромным куполом нависало звёздное небо. Не было серых туч. Лишь Млечный путь беловатой дорожкой разрезал бескрайнюю ночную тьму.       Приподнявшись и сев, Накаджима обнаружил, что лежит на мягкой подстилке из мха, возле него — небольшой пенёк с грибами, чуть поодаль — гора булыжников, образующих подобие пещеры, а совсем рядом, буквально в двух шагах от него, приятно потрескивает костёр, обложенный камнями. А на бревне сидит нечто. — И занесло же ночью в такую глушь!..       Оно сидело к Ацуши полубоком, так, что он отчётливо мог разглядеть черты его лица. То был, если приглядеться, человек, с челкой, спадавшей на лицо, и хвостом огненных волос. При свете костра они отдавали золотом. И всё бы ничего, вот только в образ земного создания никак не вписывались крылья, сложенные за спиной на манер плаща. Сглотнув, юноша понимает, что лучше бы попал к волкам…       Об этом существе в деревне ходит много легенд. Но все, независимо от сказителя, гласят: не ходи к реке — сгинешь. У излучины реки обитает кровожадный демон мотылька, что лишь на вид кажется безобидным. Из его когтей никто не возвращался живым. Но кто тогда распускает слухи? Сам демон. Нагоняет страх на жителей, навевает туманы и с ними приходит в селения на охоту. Порой, поздней осенней ночью, если прислушаться, можно услышать, как шелестят его нелетающие крылья. По поверью, однажды его удалось изловить. Тогда разожгли огромный костёр, и дым от него застилал небеса. Демон-мотылёк, взревев, разразился синим пламенем. Деревня была сожжена дотла, а нечистый исчез. Но не бесследно. Ходит молва, что он облюбовал речную сеть в лесу и теперь мстит людям, поджидая заблудившихся в лесу и кровожадно расправляясь с ними.       Поговаривают, что особенно любит демон человеческие глаза. Любит нанизывать их на когти, долго смотреть в остекленевшие зрачки, а после с жадным чавканьем рассекать клыками и проглатывать. О, или теми же когтями снимать скальп и впиваться пастью в ещё горячую плоть, отрывая куски и, даже не жуя, проглатывать, наслаждаясь, как с уголков губ стекает сладкая кровь.       И пусть слухи приукрашивает дворовая шпана, сейчас это совершенно не важно; Ацуши сглатывает, задерживая дыхание, и едва заметно отползает назад. Взгляд цепляется за свежие на вид волчьи шкуры, развешанные на деревянных перекладинах…       — Очнулся, человек? — демон поворачивает голову, смотря совершенно безучастно и, заметив, что взгляд парнишки прикован к его трофею, усмехается, прикрыв глаза. Накаджима замечает клинок в его руках.       Сейчас лучшая перспектива — умереть от остановки сердца. Это быстро и безболезненно.       Когда Мотылёк, поднявшись, направляется точно к нему, Ацуши вскрикивает, выставляя руки вперёд и зажмуриваясь. Но, вместо ожидаемой боли, он чувствует приятный запах, и резко открывает глаза. — Не знаю, что обо мне говорят люди, но половина того — ложь.       Накаджима судорожно вздыхает, смотря то в ярко-голубые глаза Мотылька, то на его крылья, почерневшие снизу и явно омертвевшие, то снова в лицо демону. Только сейчас он видит в руках того деревянную чашку. Пахнет… травяным отваром… — Ты… — Не убью тебя, да. Сдался ты мне, мелкий уж слишком, — демон присаживается на пень и взглядом намекает на то, что хорошо бы взять да отпить любезно приготовленное варево. Ацуши чувствует, как дернулось нижнее веко, но послушно принимает чашку, пусть и слегка ломаными движениями. Руки дрожат, а сделать первый глоток почти нереально, особенно, когда Мотылёк смотрит на него своими васильковыми глазами, точно хочет проделать дыру в душе. Даже не моргает.       Накаджима вскоре немного успокаивается. Дрожь в коленях и словно где-то под рёбрами поутихла — то был отвар валерианы, юноша сразу узнал. Только вот непонятно, с чего вдруг демону ему помогать. И… помощь ли это вообще?..       Уголки губ дернулись и состроили подобие улыбки, когда юноша вернул пустую чашу. Руки случайно коснулись пальцев демона — теплые, совсем как у человека. Не такими он их представлял... Мотылёк как-то таинственно улыбнулся, но ничего не сказал. Просто молча встал и отправился к костру, помешивая что-то в котелке.       Лес окутала пелена спокойствия. Над рекой тонкой струйкой тянулся бирюзовый туман, пахло мятой и осокой, в траве шептались между собой насекомые, пиликал сверчок. Время текло незаметно. Луна плыла по небу, то и дело прячась за верхушки деревьев. Воцарилась могильная тишина, нарушаемая теперь лишь едва слышимым журчанием реку и шелестом листвы на тёмных дубах. Мир заснул. Ацуши поднял голову, вглядываясь в небо. Звёзды немного напоминали ему те волчьи глаза. — Кто ты такой? — вопрос вырвался как-то сам, Накаджима даже не собирался его задавать. Не хотел привлекать к себе лишнее внимание. Некий страх вновь забрался под сердце, и юноша закусил губу, словно это могло хоть как-то его успокоить. — Чуя. Это моё имя.       Демон тоже поднял лицо к звёздам. Казалось, что он будто бы тоскует по чему-то: взгляд был полон печали. Так смотрят люди, потерявшие что-то очень для них важное, или животные, которых выбросил хозяин… — Ты правда убиваешь? — снова необдуманный вопрос. Мотылёк переводит на юношу взгляд, бесчувственно усмехается и кивает. Этого достаточно.       Они оба молчат какое-то время, бесцельно глядя на мерцающие крапинки в вышине. Пролетает сова, громко ухнув. И всё снова превращается в неживую картинку. — Тебе… бывает одиноко?..       На этот раз Мотылёк с улыбкой опускает голову. Рыжая чёлка скрывает глаза. Всё слишком очевидно. Вопрос не требует ответа. — Знаешь, быть тем, кем я являюсь, совсем не интересно. Ты переживаешь своих родных, близких, друзей, а всё потому, что люди не могут жить вечно. А самое неприятное, когда даже ты, всесильное существо, не можешь спасти их от исчезновения. Люди жестоки. Страдают сами и заставляют страдать других, — демон шумно вздыхает, устремляя пустой взор вперёд, на волны реки, что таинственным блеском искрится в свете месяца. — Самое ужасное, когда люди убивают себе подобных, и ладно, чужих, но дорогих тебе людей… А потом называют тебя монстром, сами таковыми являясь, и сжигают заживо, — на этих словах он едва шевельнул крыльями, будто бы демонстрируя почерневшие от времени ожоги. — Самое печальное, когда дорогой тебе человек умирает на твоих руках, а ты не в силах передать ему и крупицу бессмертия. Это больно. Это ранит сильнее серебра.       Наступает молчание. Тяжёлым грузом в воздухе повисает многолетняя печаль и скорбь. Даже демоны способны на столь тёплые и светлые чувства, как любовь. Так зачем делать из них монстров, когда на самом деле монстром может оказаться твой сосед?.. — А хочешь? Хочешь, я останусь с тобой, Чуя?       Мотылёк вновь вздыхает, усмехаясь. Небо рассекает хвост падающей звёзды. Чуя не следит за ней. Его глаза закрыты. Он устал. Внезапно его щеки касается рука — горячая, человеческая, — а губы накрывают чужие. Лёгкий поцелуй, словно молящий, чтобы он не грустил, словно желающий забрать всю печаль, не оставив и крупинки. Столь банально, но так необходимо. Ацуши знал, что делал.       Очень скоро скорбь Мотылька стихнет. И будет забыта. Так почему бы демону не запомнить его улыбку, не почувствовать поцелуй на щеке, на губах, на кончике носа, пусть даже мгновенный, но до боли знакомый? Он помнит его…       Замирает на миг ветер, и сверкают где-то далеко древние звёзды, невидимые человеческому глазу. Может, звёзды в глазах человека и станут его новой судьбой…