Бабочки.

      В комнате отчего-то темно и влажный приторный воздух переполнен дурманом благовоний. Здесь всегда казалось пусто, отстраненно, здесь всегда казалось пугающе грязно и низко и вот теперь, сидя на каменистом полу старого замка в мире духов, Се Лянь жмурит глаза, роняя слезки-градинки на собственные колени.       Ему дали приказ и ослушаться нельзя, как бы низко то не звучало. Ему дали команду, точно псине в будке, запретив дышать и поперек. Ему дали три дня на решение и он его принял, потому от холодного камня больно, а не горячо.       Он знает, что на него смотрят люди. Люди ли на самом деле? Нет, просто кучка сброда, кучка нежити и тварей, что сползлись на запах нежной плоти, так близко жавшейся к земле. Протяни руку и все, оно твое, просто тащи в свою преисподнюю и делай, что сгнившая душонка возжелает. С ним так и поступали, сдирая клоками одежду, оставляя едва ощутимые лоскуты. Еще рано, господин еще не пришел.       Саньлэ приподнимается на коленях и старается смотреть вперед, когда со спины слышится звон серебра тысячи украшений на теле Собирателя цветов под кровавым дождем, но он молчит. Он любуется и жадно опускается на трон прямо за спиной наследного принца. А перед ним ставят зеркало, что пугает, что злит. Мальчишка в отражении видит алые глаза своего господина, жмурится, смаргивая слезы и тянется к гладкой поверхности, скользя пальчиками по витражу.       От пола холодом тянет, но зеркало… Се Лянь невольно осознает, что по телу начинают скользить мурашки от этой зависимости и нужды в чужом взгляде. Взгляд алый он находит в том же глянце, где теряет свой.       У него есть приказ — соблазни. Потому и лишь потому руки, дрожа, скользят по телу на славу любопытства всего здешнего сброда, стягивают обрывки ханьфу с плеч и позволяют тому держаться лишь на поясе. Последняя его надежда уцелеть? Сохранить чистоту и непорочность? Бред, он надежду потерял.       — Ну, давай же, — слышится хрипящий властный голос и эти крохотные пальчики поднимаются по телу вверх, поглаживая шею, грудь. Се Лянь забывается, когда, прикоснувшись к соску, теряет контроль и роняет слишком явный стон. Откуда-то сзади слышится рык господина и его глаза в зеркале проходятся ниже, буквально разъедая, стирая всю эту прихоть.       — Господин…       Он зовет так болезненно, сбито и загнанно, когда пальчики заходят за пояс брюк и…       — Пошли прочь, — рычит Князь демонов и все исчезают, сбегают, прячутся, лишь бы выжить — его тон не предвещал ничего хорошего, — Покажи мне, где я должен прикоснуться к тебе.       Личико до того бледное вспыхивает алым в этой жажде и страхе, но господин смотрит, господин требует продолжать и потому ответить иначе он не посмеет, развязывая пояс и избавляясь от остатков одежды, пока взгляд смотрит вперед, прямо в гладкую поверхность. Снова стыд будоражит, но тело горит в агонии жажды, похоти до селе невиданной, не искушавшей.       Ручка подрагивает, ложась на бедро, пока вторая упирается в каменный пол. Ведет линию вверх, касается копчика и медленным движением сходит к центру жажды.       — Здесь, Господин… Сделайте мне больно и здесь…       Он слышит рык со спины, чувствует чужие руки. И теряется в этой странной, пугающей жажде.       — Мой Гэгэ такой желанный… Как же я могу причинить тебе боль?