Капитан, которого нет

Капитан, которого нет

богу — богово,

но если бога нет?

Дарья Виагрдо

Я, нижеподписавшаяся Луиза Брик, даю согласие на обнародование записей бортового журнала крейсера 230999/F за исключением блока от 13/9. Я ставлю подпись, на белом листе расплываются черные буквы. Я, кажется, плачу. Вам же давно этого хотелось, отче? Он смотрит на меня, равнодушен и горд. Он задаёт вопрос, один из тысячи. Они повисли мечами в воздухе. Я отвечала. Отвечала. Отвечаю: Мой капитан? Мой капитан нас не услышит, он не пришел. Не забывайте о протоколе, — вкрадчиво-вкрадчиво, точно иглы под кожу. Глаза узкие, губы тонкие, острый подбородок, сам высокий, сам точно игла. — Нам нужно выяснить, Луиза. Знаю. Нужно им. Работа у них. Не улететь от них, не убежать. Капитан не виновен, — я качаю головой. Я это знаю, я это чувствую. Я была там, стояла на мостике, пока… — Вы… вы его помните? Помните! Смеюсь. От смеха мерзко. Что они могут о нём помнить? Ну, глаза у него были серые, — говорит мальчик в галстуке. Он не видел моего капитана, иначе бы промолчал. Он подавал большие надежды, — добавляет второй. Порядочный. Смелый. Прекрасно. Хорошие пустые слова. Стойте, Лизонька! Я удаляюсь к выходу. Справитесь, отче. За дверью зима. Непрошенная ноябрьская буря укрыла города и пристани, замела дороги, повалила деревья. Не убрать, не разгрести до ночи. С утра раннего трудятся люди, машины, роботы. А тут моё слушанье! Все, кто могли, опоздали, главное — я вовремя. Вовремя. Вовремя. Здание верховного суда было такое огромное, что десять его выходов из одиннадцати его корпусов каждый раз выкидывали меня на новую улицу. А улицы безлики. Я так давно не была на этой земле, что успела позабыть её изменчивый холодный нрав, её голос и запах. Двадцать вечностей не была, и ещё столько бы не возвращалась. На улице гремело, что в машинном цеху, и пахло здесь также, только вместо стального жара, лицо и руки обдало холодом. На мне парадный мундир и туфли, я далеко не уйду, и оружия нет, я отвыкла ходить без всего, я будто бы голая. Непозволительная роскошь, но и вернуться уже не получится. Вцепившись в перила, я сползла по лестнице. Отвыкшая от земной гравитации, а главное от ноябрьской наледи и парадной обуви, я чувствовала себя хромым жеребёнком. Благо, стёсанные ступени быстро закончились, а тротуар, спасибо городским службам, исправно вычищен. Ну и куда ты пойдёшь, Луиза? Я усмехнулась прямо в это белое слепое небо. Идти мне, честно говоря, некуда. Казённый, как говорил мой капитан, казённый мир был скучен и чист, он походил на генерала в летах, такой чопорный, твердолобый и скупой, в золотых нашивках на отутюженном камзоле. Мой папа был военным, он мог бы стать отличным капитаном, но звёзды никогда не манили его. Отчаянные люди, Луиза, мчатся в чёрную глубь. Думаешь, там кто-то ждёт нас? Ха-ха, Луиза, ха. Никто не ждёт тебя. Учись лучше тут, дома всегда теплей. Я не хотела оставаться дома. Однажды, в серый год, когда нас всех закрыли на карантин, когда военные из Трэи привезли в Судебное чуму, отец, осатанев от матушкиного ворчания, увёз меня из гимназии. Спустя два года самостоятельной жизни я вернулась в родительский дом. Время будто бы сделало крюк: жила я вроде, взрослела, научилась следить за комнатой, готовить завтраки, деньги на жизнь распределять и, кажется, другой стала: умней и старше, обрезала косу, получила права, а потом раз и всё летит квазарам в пасть. Мне снова пятнадцать, и завтрак снова ровно в семь, попробуй не спустись к отцу, он будет зол. И позже восьми вечера домой с прогулки не приходи, он же волнуется, Лизонька. И вообще, что ходишь одна, это крепость тут солдаты живут, а не твои академики. Академиков в Старом Горе жило немного, да и курить в трусах у черного входа в общежитие они не брезговали. Каждому своё, не так ли? Но кое в чем матушка всё же была права: шастать без опаски по крепости и в её окрестностях, особенно к вечеру, особенно в одиночку семнадцатилетней мне как бы не стоит — дураков у нас тут полно. Их, правда, и в городе немало, но там хотя бы фонари есть и полиция. И всё же не гулять я не могла. Нет, ну только представьте, сидеть круглые сутки за учебниками, окосеешь. На вторую неделю где-то так и случилось, и все мои текущие эссе да расчеты обернулись сущей пыткой, и ум, доселе вполне себе острый, отказался соображать. Два дня я пролежала, бездумно глядя в полоток. Потолки в отцовском доме, надо сказать, прелюбопытные: высокие — метра под три, украшены лепниной, в моей комнате расписаны под звёздное небо. В общем, надоело мне это. Я чувствовала себя воробушком, запертым в жестяной банке, в таких кофе армейский раздают: бейся не бейся клювом о стенки, к солнцу не вылететь. Не кисни, говорила матушка. Хорошо не буду, соглашалась я, я не капуста. Учиться можно и дома. Нам выдали книги, три методички и карту, пачку миллиметровки я докупила сама. Что может быть проще? Сидишь и строчка за строчкой пишешь, как в методичке, только цифры другие, и думать не надо. Написала? Молодец. Теперь конспект. К каждой лекции три страницы, не меньше. Потом на грамматику пять упражнений. Потом вот запись — послушай. День закончился. Можно спать. Жаль, завтра придётся проснуться. Я бы, матушка, предпочла, как медведь, проспать до марта. Может там и распогодится. Надень свитер, Лиза. Розовый, розовый! — повторяла мама, не пуская меня в прихожую, это у неё, правда, случайно вышло: шла ко мне, а я из комнаты, так и застряли в дверях. — Холодно там. Знаешь, как холодно? Не знаю мам, хочу узнать. Свитер, свитер. Я поплелась за свитером. Хорошие вещи я там оставила, до последнего не верила, что застряну дольше, чем до понедельника. С тех пор их восемь прошло. Ещё три штуки и рождество. Я скучала по городу, по своей прежней жизни, но больше по независимости, хоть и условной. Одноклассницы присылали мне фотографии: вот за окнами первый снег, вот ель в холле поставили, а вот нарядили, вот милый мой, он мне контрольную решил, а вот расстались мы, чудак он оказался, с Людкой спит. Я спала с плюшевым мопсом и иногда представляла от скуки, как он хрюкает. Если когда-нибудь у меня получится завести собаку, то пусть она будет не мопс, а хотя бы бульдожка, чтобы вечером не так страшно было одной. Я вышла из дома вечером, тем вечером, который в городе ещё день, некоторые в это время только встают, а здесь засыпают. Я шла быстро, я всегда так хожу, и сразу вспотела, по спине поплыли жирные капли-жуки, их, конечно, не было, но крылья у них розовые. Так мы и двигались дальше: я в ботинках и жар под свитером, можно куртку расстегнуть, расстегнула и шапку сунула в карман, там уже звенели ключи, и горстка мелочи в другом. Можно было бы орехов купить, но рубля не хватит. На улице смеркалось, небо сделалось пронзительно синим, ещё не черным, электрическим каким-то и хмельным, так мог бы выглядеть джин со льдом в широком стеклянном стакане. Я шла и шла, под ботинками чавкало, хлюпало и подсвистывало. Дороги там неважные, в крепости ещё ничего так и тракт крепенький, а на выходе сплошная грязюка, только на осле катать. Я шагала, а внутри меня церковным переливом прорастала тревога. Замерзну — заболею, припозднюсь — потеряют. Может, вообще не приходить? Крепость становилась всё меньше, а ветер — злей. В прошлом году в этот день, как напомнили мне сетевые алгоритмы, я слушала концерт, сбежала одна из общаги. Завтра зачёт, а я? Я месяц назад билет купила. Как не пойти? В автобусе шпоры дописывала. Свет там мерзкий желто-серый, мигающий буквы прыгают на коленях — доехали, а на входе сразу после гардеробной, где билеты проверяют, сидит девочка в форменной футболке, чёрной, конфеты гостям раздаёт, самые вкусные конфеты, внутри фантика предсказание: «пой моя тёмная сторона, изнанка». Я сдала тогда. Я скучаю очень по городу. Мне снятся его огни и улицы, его шум, его запахи. Небо чернеет, ползут паучьи тени по дороге. Я выключила назло им фонарь. Скоро озеро. По левую сторону бьётся река, её берега подёрнулись легкой изморозью. Настоящая зима всё никак не придёт. Дело движется к Рождеству, я по мосту бреду к озеру. Мне больше не жарко, в уши дует холодом. Я натянула капюшон повыше, и стало, как в танке: глухо и темно. Тут родник неподалёку, можно в термос воды минеральной набрать. У моста я остановилась. Старые доски тревожно поблескивали, успели к вечеру оледенеть. Металлические перила покрылись мокрой корочкой: не дотаявший снег да туманный дождь — всё декабрьские слёзы; мои короткие варежки липли ко льду. Мост по-стариковски постанывал. Река бурчала внизу тише обычного, зимой её воды мелели и становились хрустально звонкими, не то, что в пору июньских дождей. Здесь и порогов не было и островков, и острых камней-позвонков. Если прыгну, не утону, помокну и простужусь. У дальнего берега бурело что-то грузное, ветка, наверное. Подозрительно только шевелится, будто живая. Что за? Эм. Ну, не дракон же там утоп? Я соскочила с моста и поскользнулась. Ладно, посмотрим, что там, делать-то всё равно нечего. Было в это ветке нечто тревожное. Я медленно корябалась вниз со склона. Река в сумерках казалась особо таинственной и даже хищной, что-то злое добавляла ей темнота. Не хотела бы я здесь утонуть, да здесь и не утонуть. Капюшон упал, и чёрт с ним. Мне показалось, что за дурость? Показалось, и стало холодно-холодно. Показалось, по рукам мурашки. Глупости. Показалось, что стонет кто-то в реке. Что за чёрт? Что за! Ну, нет. Я наступила в лужу. Не. Нет-нет. Мне это, кажется. Ерунда какая-то. Ветка это. Вон деревьев сколько поломалось. Это из-за наледи. Конечно. Подойду и посмотрю. Померещится же всякое! Чёрт. Он пошевелился: грузный, мокрый, в пальто. Теперь я чётко видела, что ни черта это не ветка, а человек, и он тонет на мелководье. Боже, да чтобы утонуть в этой реке, надо быть… надо… ну просто очень везучим! Надо штаны до колена закатать, выше то всё равно не намочится, и прошлепать так на середину реки, и на живот лечь, мордой в воду. Она ж мелкая! Как он так? Боже мой! А жив вообще? Может, умер уже? Может папу позвать? «Чёрт-чёрт-чёрт» — вылетало белое облачко пара. «Чоп-чоп-чоп», — шлёпали по грязи ботинки. Человек дышал. Дышит. Эй, вы живы? Он не откликнулся, то ли я сказала слишком тихо, то ли ему было слишком плохо. Или поздно. Луиза, поздно! Эй! Господи… Я наклонилась к нему и дёрнула за рукав. Человек перевернулся лицом в волну. Поднялись брызги. Не-не… Я дёрнула обратно. Он застонал и снова плюхнулся. Чёрт. Я опустилась на колени, ноги покалывало, ботинки отяжелели от воды и грязи, к левому прицепилась ветка — обледеневшее соцветие чертополоха. В первую очередь нужно приподнять ему голову. Боже, этот счастливец тонул в ушанке. Так думать не хорошо, но если бы он оказался мёртвым, мне было бы легче. Я бы просто вызвала полицию и пошла пить водку с пустырником. Но в тот год мне было всего лишь семнадцать, и водки бы мне не продали. Мы выбрались на берег, и я упала в мёрзлый снег, а он упал сверху. Боже, мне было так холодно, что этот холод превратился в горячую резь от пальцев, стиснутых мокрыми носками, до правого колена, до левого бедра. Если бы во мне осталось хоть капля силы, я бы закричала в эту промозглую темень. Мы кое-как встали, он что-то бормотал: то ли ругался, то ли бредил. Встали и пошли. По гадкому грязному склону, продираясь сквозь обледенелый чертополох. Он сжал мою руку, через куртку было не так уж и больно. «Подстрелили, — повторял человек, — Подстрелили». Я ни черта не понимала. Мы просто шли к мосту. «К мосту, — объясняла я сама себе. — Там видишь? Так иди!». Он шёл и бормотал, и бормотал. Мост перейдём, не перейти нельзя, по такому машина не проедет. И бормотал. Как сильно мне хотелось бросить его прямо тут, всё не река — не сдохнет. На флоте, — говорил он. «Флоте, флоте, флоте, — чавкали ботинки, — флоте». Не говори. Не говори… Да чтоб тебя! Я встала возле дерева. Ты только мешаешь! Капитан чёртов. Видишь тот мост? Сейчас мы перейдём его, и я вызову тебе врача. Нет. Он точно проснулся и выздоровел и, вообще, в реке не тонул никогда: глаза бешенные, стоит ровно. Да! Я отшатнулась в сторону. Незачем мне с ним возиться. Пусть медики разбираются, может он сумасшедший вообще. Откуда мне знать? Нельзя. Нельзя, — он тряс головой так, что с шапки слетали капельки. — Они найдут меня. Добьют. Пожалуйста. Не могу. Так себе идея тащить полумёртвого незнакомца к отцу. Папа вряд ли такому обрадуется. Господи, какие ж у него глаза… Бросишь? Сволочь. Это выход, хороший выход, простой. Так и надо сделать. Вызвать врача, полицию и папе позвонить. Но я только покачала головой и процедила устало: Иди. Он рассказал мне тогда, потом, пока шли, ковыляли в обнимку по ледяному мосту, что служит на флоте, что друг предал, что выстрелил в ногу и бросил в реке. И явно случилось что-то плохое, за ними гнались, украли, продали, упали. Вернуться нельзя. К начальству нельзя. И тут ещё наш карантин. Нет, он не заразный, не нужно бояться. Просто теперь с базы там, где действительно союзники, хорошие, надёжные, помощь вряд ли пришлют. По крайней мере, сейчас. Ему бы отлежаться, а дальше придумает. Найдёт, уболтает, кого следует, улетит, справится. Меня ж, чтоб его, уболтал. Я завела его в летний домик. Там только кухня, обогреватель и старый диван. Он улыбнулся и снял ушанку. На кой ушанка тому, кто служит на звёздном корабле? И если он упал сюда случайно, а разве можно упасть специально? Если он случайно попал сюда, то почему одет тепло и почему в гражданском? Я принесу… У меня вспотела спина, колючий свитер лип к пояснице. Что принесу? Я пятилась к стене, к окну, а дверь левее. А он лёг, как был, не сняв пальто и берцы. Лекарства принесу. Я дошептала фразу, и он всё понял. Всё. Что я трусиха, что крови боюсь и брезгую запачканной одежды. Что я ещё ребёнок, и толком не смогу помочь. Что полностью в отцовской власти, а папка мой такого молодца выгонит и будет прав, а может и вовсе в тюрьму отправит. Ох, господи, дура я и он дурак. Вот и смотрим друг на друга без надежды. Господи. Я Луиза. Я взлохматила слипшиеся волосы. Вид, чувствую, у меня тот ещё. Раскрасавица. Он, кажется, тоже провел пальцами по волосам, смахивая мокрую чёлку. Замер на мгновенье. Это моё имя, — добавила я бестолково, подходя всё ближе и ближе. Надо помочь ему хотя бы снять сапоги и мокрую одежду. Пальто. Пальто сниму, а дальше пусть сам. Дальше за одеялом схожу. И можно плед из гостиной взять, и подушек с дивана. Там всё равно никто не сидит. Скажу, что хочу пожить в гостевом домике. Да, скажу, что к экзаменам так проще подготовиться. Мама поймёт. И что мне, в конце концов, плед взять нельзя? Луиза, — он повторил моё имя, и мне сделалось тепло, а потом он назвал своё. Тогда мы, наверное, и решили быть друг другу союзниками. Имя на имя. Можно ли проще? Я села на корточки около дивана, скинула куртку. Он шепнул что-то смешное про мой свитер. Хороший свитер. Чего ты? Ужасный. Я принялась расшнуровывать берцы, мои красные и напрочь промерзшие пальцы совсем не слушались и даже почти не гнулись. Шнурки слипшееся, все в иле, песке и каких-то травинках, да ещё примороженные, дела мне не облегчали. Надо было с пальто начать. В следующий раз, когда буду, не-буду-не-буду-не-буду, вытаскивать раненного мужика из реки, первым делом пальто сниму. Он потянулся было ко мне, сжав зубы, чтобы не хрипеть и не стонать. Дурной что ли? Не вставай, пожалуйста. Я сама. Боже… Кое-как мне удалось совладать со шнурками, удалось стащить с него пальто, стащить и бросить в углу комнаты. После повешу у батареи. Такое мокрое и за два дня не высохнет. Только и он сам не похож на человека, который вот-вот вскочит и побежит на холод геройствовать. Дальше сам справишься? И на того, кто справится, он не похож. Я вздохнула тяжело и невежливо. Матушка бы за такие вздохи мне подзатыльник отвесила. Не хватало мне с незнакомца штаны снимать. Штаны с незнакомца… Да ладно тебе, — усмехнулся он, будто не было никакой реки и до дома мы этот час треклятый не ползли, — мы уже познакомились. Луиза! Это улыбка или оскал? Полежи пока здесь, — очень надеюсь, что он никуда не денется, — я за обезболивающим схожу и за бинтами, и одеялом. Я подожду. Всю ночь он промучился, а на утро встал и сказал, что хочет идти. Мы поспорили. Он сидел на кровати, закутанный в одеяло как в королевскую мантию, бледный и горячечный. Останься, — прошептала я без надежды. Если останется, что мне с ним делать? — Я кашу тебе сварю. Кивнул, я того и боялась. Кивнул и упал в одеяло. Я вылетела из кухни, влезая в ботинки босыми ногами, теплыми после недолгого сна. Большой дом оказался не заперт, папа ушёл, мама дремала. Я проскользнула в свою комнату взлохмаченным призраком, домовым духом, сквозняком, сгребла последнюю пачку обезболивающего, он ночью жевал их горстями, я больше таблетки за раз не пила; вынула из комода мягкое полотенце и старую простынь, если вдруг нужно дорвать на бинты, спустилась на кухню, схватила кофейную банку и пачку сосисок, и гречку в пакете. На улице падал снежок. Нетвёрдой рукой я включила конфорку. Ты, значит, герой? Герой! Непременно. И ты видно тоже. Спасибо, Луиза, я умер бы в этой реке. Мы прожили так не больше недели: я приносила еду, воровала у самой себя из большого дома. Со своих карманных денег покупала ему лекарства, специально ходила в дальние аптеки, чтобы тётки на кассе меня не узнали. Да и что б они разузнали? Я покупала слабые обезболивающие, те самые, какие сама пила во время менструаций, бинты и заживляющие мази. Он не хотел врача. Он и этого не хотел. Дня через три ему стало получше. Мы даже выходили ночью в сад, вставали под старой яблоней, обнимая друг друга, придерживая, и слушали, как тихо падает декабрьский снег, как шуршит несрезанный сухостой, поскрипывают абрикосовые деревья, как из большого дома ускользают вечерние разговоры. Он оказался крупным, но невысоким, сбитым крепко, как бойцовский пес, неуловимо рыжим и светлоглазым. Поначалу мне было очень странно и даже тревожно на него смотреть. Я не люблю разглядывать лица и потому очень редко запоминаю. Нет, это не значит, что я не узнаю человека, сменившего причёску и пуховик, но временами такие перемены могут меня смутить. Потом на корабле, мне очень хотелось действительно его не вспомнить. Капитан в белой форме, капитан в чужом свитере. Капитан. Я стригла его сама канцелярскими ножницами с прорезиненными красными ручками. Он корчил рожицы в зеркало, чтобы я видела, чтобы глотала хохот. Ухо отрежу! Режь! На пол падали мокрые рыжеватые локоны. Он не рыжий, а кажется рыжий. Который раз спрашивается: почему? Лизанька, боженька, ты зачем так себя изуродовала? Мне всё нравится, мам, — я ответила твёрдо, но внутри у меня всё сделалось холодным и склизким, точно в дыру колодезную затягивает. На флот сойдёт, — рассудил папа и разговор закончился. Хочешь, мы напьёмся, и всё будет хорошо? Хочу. Мы лежали на кровати в обнимку, в уличной одежде с бутылкой дешёвого персикового вина. Он сказал: один раз такое попробовать можно, но больше не пей. Ты мне нравишься. А ты, я так понимаю, пьёшь не в первый? Нет, я себе ещё больше нравлюсь, если ты об этом. Скромно. Нормально. Любовь к себе не грех, Луиза, а основа здоровой психики. Знаю. Плохо, что всю жизнь меня учили другому. Как и меня. А ещё мне говорили, что луна состоит из сыра, а звёзды из богов. Точно нам нужно было купить сыра! И богов? И шоколадных бобов. Где мы только не ходили вместе! С ним и на гору подняться легко, и по лесу блуждать — идти, идти в самую чащу к прудам и еловым зарослям. Там лес делается глубоким и тёмным, можно поверить, что он настоящий, а не насаженный парк. Там у прудов болотина и тропы тонкие — паутинки, сюда собачники не доходят и шашлычники ленятся. Мне там нравится: тихо, ни души кругом. Мы придём в эту чащу, болтая негромко, чтобы дух лесной не тревожился, ботинки вязнут в грязи. Погода сырая, холод лезет под воротник, кусает уши и щиколотки: дурацкие штаны короткие, между ними и ботинками тонкая полоска замёрзшей кожи. Не те натянула носки. С ним хорошо, он не ворчит, не жалуются. Люди не любят гулять со мной, говорят: медленнее, Луиза, медленнее. Я забываюсь, честно, я не со зла. Он ходит в том же темпе. И улыбается, он улыбается, нахально, широко. Я вижу все его кривые зубы — два передних, они чуть наклонены вовнутрь, и не кривые тоже. Мы ходим долго, я повторяю про ранение, он отмахивается, но там действительно уже почти всё зажило. Пройдём ещё? День плавал в тишине морозный и зыбкий. Я сегодня много успела успеть. А ты? Капитан высматривал звёзды с моего подоконника. Эге-гей! Молчат. Жёлтая лампа окрашивала его русые волосы в тихий рыжий, не кричаще огненный, но томно шепчущий, едва заметный в вечерней темноте. Что думаешь, может, рванём отсюда? Я угоню из части звездолёт. Станем пиратами. Давай. Я хочу стать пираткой! Тогда бы у меня были кожаные штаны и плотный корсет на белую рубаху. Мы бы пили с ним ром и искали пульсары. Давай завтра? Я только географию сдам. Я подарю тебе россыпь миров! Хохочет. Мне бы карту дорисовать. Как хочешь. Обиделся что ли? Садись, Луиза, — тянет моё имя как рождественский мармелад. — Я включу верхний свет. — Он включает, включил. — Я наточу карандаши. Вот акварельные. Возьми. Их можно после, чуть влажной ваткой растереть и будет аккуратно. Ты крась легко. Я крашу. Как на образце. Зелёный к зелёному, а сверху уголь чёрными треугольничками. Ты всё сдашь. Спасибо, что ты здесь. Я не уйду. Я не уйду. Он врёт. Карандаши летят на пол. Он обнимает. Хочу ближе. Дорисуй, иначе нам пиратами не стать. Да-да. Он прав. Мы после, после ляжем вдвоём на покрывало. Нам будет сладко, нежно. И зыбкий день срастётся. Всё будет так. Чтобы стать художником, нужно родиться без кожи. Я качаю головой, но он не смотрит, продолжает: А чтобы капитаном — без башни. Дни плывут мимо нас, точно облака хвостами цепляются за верхушки неспящих сосен, качаются на ветру белым дымом из чьих-то труб. Мы не считаем, а всё плывём кораблем с пиратским парусом. Моё время разбито зачётами, разлиновано миллиметровой бумагой, расписано неделями сдачи. От завтрака до полуночи я сижу за столом, перешёптываюсь с тетрадями. Из большого мира красными капельками падают уведомления на один значок приложения, на другой, тут смахнуть, там забывать. Большой мир затих в ожидании чего-то хорошего, сюда же только по праздникам и заглядывает. На площади ёлку, говорят, поставили. Сходи, Лизанька, посмотри, — бросил папа за завтраком. Я кивнула. До площади ехать трамваем, до трамвая сорок минут холодного ожидания. Я не сдала работу, нужно выслать до вечера. Капитан стоял рядом, уже не хромой и весёлый, в нём всегда радости на пять человек. Я держала его за руку, так теплее. Мы разглядывали небо: облака над остановкой похожи на космические корабли. Этот в Ирею плывёт. В Иреи голуби. Тебе не холодно? — говорил капитан. Ерунда, — отвечала. — А этот ищет золото. Ты слышал, за скоплением белых звёзд, в поясе старого демона есть планета, больше этой раза в три, сама из золота, горы на ней цинковые, реки — ртуть. Самоубийцы, — одобрительно покачал головой капитан. Трамвай, что подхватил нас, мучился ревматизмом, он ехал тяжело и долго, ворчал и чертыхался. Дома сменялись домами, всё каменное — неживое. Растаял последний снег, и новый к праздникам никто не ждёт. Капитан всё держал меня за руку, в пустом трамвае это лишнее. Когда приехали, воздух сделался вроде полегче, почти весенним, запахло свежестью и талой водой. Мы шли в молчании нога в ногу, потом я перепрыгнула на бордюр, он взял меня под локоть, я усмехнулась. Ну, зачем? Он скорчил рожу, мой капитан. В половину двенадцатого на площади никого не было, только парочка стариков топталась у спиленной ели. На половину дерева натянули светящуюся сеть, если подойти и посмотреть снизу — будет похоже на чудо, если отойти — вспомнится огромная праздничная красавица вся в огоньках да блеске, игрушках, лентах. Не присылайте фотографии, пожалуйста, не присылайте. Я помню, как мы гуляли перед зачётами, как ярмарку смотрели, как покупали пунш в маленьких красных стаканчиках, пряный, ягодный, дорогой. На площади пахнет дымом, там, в уголке у ступенек, притулился шашлычник. Пойдём обратно? Мне ещё надо… И мы ушли, по пути купили сгущёнку. В магазине у кассы сидела девочка с чёрной расплывшейся татуировкой, она угрюмо посмотрела на меня, угрюмо пикнула по упаковке. Он пил кофе со сгущёнкой. Я сидела и чуть ли не плакала над тетрадью, у меня ничего не сходилось. Ничегошеньки. В кружке плавали ошмётки кофейной гущи. Сделать ещё? Сделай. Он ковырял передатчик. Он пробыл здесь уже четыре недели. Он волновался, делал вид, что всё по плану. Всё летело в бездну, в никуда катилось. Как дальше строить эту чёртову жизнь? Приложите инструкцию. Поверх моей бездарной задачной вязи падали и набухали капли, растягивая тетрадные клеточки и цифры. Я не живу — я прорастаю в камень. Капитан усмехнулся: камнем, наверное, быть хорошо — никого не ждёшь, ничего не чувствуешь, человеком — сложнее. Мы и любить умеем, и плакать в темноте, пока не смотрит никто. Не смейся надо мной, сказала я строго. А я и не смеюсь. Пойдём лучше, Луиза, погуляем. Твоя нога. Да чёрт с ней. Но?.. Не болит уже. — Он бодро подскочил, подрыгал ногой и сморщился. — Мы ненадолго. Пойдём! А то я тоже в камень прорасту. Он пил армейский кофе, тот самый из красной банки, замешивая в кружке сгущенку, кофе, кипяток, и выходило у него так сладко, что просто невозможно пить. Так сделать? Сделай. Нам хорошо. Но это ненадолго. Всё кончится когда-нибудь, и мне не страшно, нет. Я знаю это, и тут нет места моим хочу. Ты пробовал связаться со своими? Я знала, у него в пальто был передатчик. Он, верно, вымок. Нет пока. Сегодня светло. Знаешь, настолько, что кажется, будто всё правильно, будто день выйдет хорошим, хорошим получится год. Я плыву по дому то ли призраком, то ли тенью в новых носках, в розовом свитере. Мне что-то хорошее снилось. А тебе что снилось, мой капитан? Капитан молчит, склонившись над столом с паяльником, он скоро закончит свой передатчик, и скажет: пора. Море, Луиз. Белое. Белое-белое. Расскажи, потом, как экзамены. Ты такая красивая в этом нелепом розовом свитере. Спасибо тебе. Я, смеясь, вышла из комнаты. Совсем заработался. Я представляла мой первый секс намного иначе: он должен быть неряшливым и нежным и обязательно в мои девятнадцать. К девятнадцати всё уже сложится. Я встречу его в Академии, мы сблизимся и за эти несколько месяцев поймём, что хотим быть с друг другом всегда, или хотя бы просто хотим друг друга. Я буду готова, и всё же, когда он придёт, окажусь в серых трусах и розовом лифчике. Он скажет: люблю, ну или привет. Я отвечу: да. И мы, мы… На этом мои фантазии обрываются, я надеваю те самые серые трусы. В комнате тихо. Он спит. А значит, у меня есть утро, целое утро, чтобы разобраться с картами. Я прикрыла глаза, опускаясь без страха в бархатную дремоту. Он лежал рядом, поглаживая мои нагие плечи. Кожа к коже. Удивительно, как много оттенков в человеческой коже, особенно зимой, когда летняя смуглость отступает, обнажая всё как есть. Нет, отцу не нужно об этом знать. О наших нежных часах. О словах, обращённых музыкой, морской пеной в ноябрьской ночи. Знал ли папа, как там холодно, как непросто стоять одному ночью в кителе у не спящего моря? О касаниях, что лечат, право, лечат, надёжнее анальгетиков. Я люблю тебя, Лиза. Люблю. И пальцы у него тёплые и нежные. И я тебя тоже… А потом становилось тихо. Тихо-тихо. Я слышала, как в летней кухне гаснет лампочка, звук похожий на жужжанье, но без пчёл, как падали в мокрую раковину ржавый капли, разлетались брызгами по тарелке. Я старалась дышать как можно тише, мне казалось, вся улица слышит, как шумно я выдыхаю. Не дышать и не шевелиться. Пусть утро примет меня своей, пусть не заметит. Я останусь вот так в кровати в сине-белом коконе сна. Мне пора. — Он прошептал это мне в нос. Но сгладить не получилось. Все внутри разом ухнуло и похолодело. Я провожу. Как обещала. Он натянул сапоги. Я надела свитер на голое тело и вытащила из шкафа трусы. Если бы я попросила, интересно, он бы остался? Ты бы мог остаться, если… ну если б карантин затянулся ещё? Да. А ради меня? Но этого я не сказала. Если бы ответил «да», нам бы пришлось изворачиваться и дальше. Возможно, даже сказать отцу. А там суд, трибунал, худой священник — адвокат души. Нет-нет. Если бы он сказал это нет, я бы сломалась, я уже, но так я готова. Я сама сказала — поезжай, раз так надо. Сама. Пойдём? Мы выходили в сумерках. В саду лежал густой туман, белый с синеватыми прожилками, будто замешанный на моей горечи. Капитан шёл рядом, он ступал широко, но подобравшись к калитке замедлился. Который час? Половина седьмого. Тридцать две. Луиза… — он протянул моё имя, и оно осталось звучать — стук капелек о капюшон. После, я никогда не ходила этой дорогой в половину восьмого, боялась остановиться у калитки и не застать ни его в пальто, застёгнутом через пуговицу, ни имени моего, застывшем в воздухе звоном капелек. Я этого не перенесу — я разобьюсь. От папиного дома до железной дороги всего лишь пятнадцать минут, если идти медленно, как мы шли — тридцать, на больше не растянется, а мы тянули, что есть сил. Где, ты говоришь, старая ветка? Там. — Я указала в сторону невидимой горы. Рельсы скрылись за кустарником. — Так короче. — Я сказала, а имела в виду: не бойся, я не заведу тебя, я честная. Я верю тебе. Можешь обманывать. Не хочу. А жаль. Как давно никто не пользовался старой станцией? С семидесятых годов. Давно. Это логично, что тебя забирают оттуда. Военные не заметят. В следующий раз я заберу тебя с собой, — сказал он с жаром. Я не поверила. Мы не увидимся, думала я тогда. Поезд прибыл ровно ко времени. Он не пыхтел и не стучал, встал аккуратненько к перрону, открыл единственную дверь. Мой капитан махал мне, перегнувшись из окна, покуда поезд не поглотил туман. Ноги мои быстро вымокли, не дело в лакированных туфельках ходить по слякоти. На колготках тёмными бутонами распустились мокрые пятна: то ли дождь, то ли снег, то ли реагенты, которыми моют тротуар. Я скучаю по капитану. Конечно, скучаю. Но разве правильно, вот так вот сбегать из суда? Мой капитан. Поезд удалялся, постукивая, блестели мокрые шпалы. Мы многое не успели друг другу сказать. Я не отважилась. «В следующий раз, — шептала я в тот туман, — прыгну следом, уеду на том же поезде». Незадачливые туфли вывели меня аккурат к двери какого-то неприметного бара, скудно украшенной мигающей алой звездой, было в ней что-то комсомольское и душное. Я прикинула, что делать мне больше нечего. Нагулялась, Лизонька. Над дверью нечто тоскливо звякнуло, и я вошла. У нас нет виски, — сказал бармен, потирая пальцами подбородок. — И джин весь вышел, и даже коньяк. Я полоскал зубы с утра. Хотите просекко? Я слышал, жёлтые пузырьки чудесно смотрятся на фоне первого снега. А кроме? — Я покачала головой, игристым отмечают победы, а не побег с заседания Верховного суда. Водка, — пожал плечами бармен, с неохотой вынимая из-под стойки белую бутыль. — Вы не похожи на тех, кто обычно требует водку. Им, знаете ли, не суждено увидеть звёзд. Они плачут горько-горько, но не хотят видеть своих слёз, и огонь, что живёт в этом демоне, помогает забыть. Я так слышал. — Он снова пожал плечами. Я только сейчас заметила, насколько он гибок, точно кошка, и кофта у него почти кошачий мех. — Вы видели звёзды? Видела. И не единожды. Луиза Брик. — Я дарю вам своё имя просто так без повода. — Налейте мне чего-нибудь. Можно кофе. Горький? Те, кто возвращаются, обычно требуют горький и чёрный, как сам космос. Вы хотите такой? Да. Пожалуйста. Будьте за тем столиком, за ним видно наше небо и снег на парковой ограде. Я люблю на неё смотреть, — улыбнулся бармен и снова потёр свой подбородок. На серую площадь падал снег. Возможно первый, возможно. Мне было не страшно, но очень тревожно. Позади жужжала кофемашина. Я аккуратно подвинула второе кресло. Столики здесь были низкие и хлипкие, а кресла огромные, они как-то не сходились в размерах. Когда я села, раздался такой грохот, что мне очень и очень захотелось опять сбежать. Через силу я осталась сидеть. Через стекло я видела мир, через стекло он был приличным и даже хорошим. Нельзя же всё время сбегать? Капитан бы посмеялся. После того расставания мы не виделись три вечности, а потом ещё одну не встречались. Я допила кофе. Желаете чего-нибудь ещё? — улыбнулся бармен. Желаю. Я много чего желаю. Нет, благодарю. Я сделала глупость, и далеко не первую — сбежала с суда. Теперь мне следует вернуться и огрести сполна. Ха. Понимаю, — усмехнулся бармен, — на самом деле нет. Но буду рад вам снова, Луиза! До свидания! — Я тоже улыбнулась, закрывая дверь. На улице оказалось всё так же ветрено и шумно. Замёрзшие птицы: стайка воробьишек да две жирные вороны жмутся к трубам, там кто-то высыпал на газету белую кашу, видно, котам. Я иду дальше. Мне вовсе не сложно сбежать навсегда. Меня и не хватятся, если подумать. Устроюсь работать в такое же место, к тому же бармену, буду кофе варить. Вы правда хотите взять на работу эту девушку? Они переглядывались, точно знали какую-то общую тайну, какую-то страшную шутку обо мне. Я бы вышла из кабинета, но это будет совсем неприлично. Почему бы и нет? — усмехнулся первый. К нему я пришла, ему резюме показывала. Ему оно даже понравилось, вот и позвал второго. Что бы сказал мой капитан? Он бы, наверно, разулыбался, пошутил бы два раз, спросил про дочку первого, про собаку второго. У второго мопс. У девушки хорошее образование, она училась в Иреи. В Иреи? Да, там, подтверждаю. У меня средний балл — четыре и шестьдесят восемь. И характеристики! Они же видели мои характеристики? Да-да, — согласился первый, он без того готов меня взять. Четыре и шестьдесят восемь, — протянул второй, будто это хоть что-нибудь для него значило. — Дадим девушке шанс? Дадим! — сказал бы мой капитан. А что скажите вы, Луиза? Хотите попасть на флот? Конечно, иначе бы я не пришла! Ха! — усмехнулся первый. Берём, — согласился второй. Мой последний ответ ему нравится. — Завтра вам выдадут форму. Новую. Белую? И белую тоже, — кивнул первый. — Хоть праздники у нас дело редкое, а работы выше головы. Знаю-знаю. Я сама в красной студенческой, а служебную мне дадут серую. Она не такая маркая. Я оправила свою серую «судебную» юбку и зашагала бодро-бодро назад. Можно в принципе зайти с другого выхода и сказать, что мне стало душно, голова там закружилась. Я извинюсь. Простите, пожалуйста. Отче посмотрел на меня, явно жалея, что не может сжечь прямо на месте. Ах, какая горесть, отче, святую инквизицию отменили, представляете? Как вы себя чувствуете, Луиза? Я не ответила. Это моя ошибка — не стоило назначать заседания так скоро. Я провожу вас. В камеру? В ваши апартаменты, Луиза. Но? Вы свидетельница. Господи, зачем он так скалится? Отче протянул мне руку. Боится, что упаду или снова сбегу? Нет-нет. Я отшатнулась к стене. Всё хорошо? Я кивнула, но руку спрятала. Он вёл меня по синему сумраку и, слава всем богам, молчал. Тут не включается свет? Не включается. Есть фонарь. Он зажег. Хорошо. Вам ни к чему боятся, Луиза. Обычно так говорят насильники. Не мой профиль. Я промышляю спасением души. Завтра в восемь тринадцать я жду вас у синей двери. Отче потянулся к моей руке, слишком быстро, чтобы я сообразила и отдёрнула, но достаточно медленно, чтобы рассмотреть, как покачивались манжеты его широких красных рукавов. Он разомкнул насильно мои сжатые пальцы, на безымянном у него красовался широкий золотой перстень, я пискнула, глотая крик, он разомкнул и вложил мне в руку ключ с серой пластиковой биркой. Отдыхайте. Спасибо. С минуту я слушала, как затихали его шаги. Он не шаркал и не скакал, чуть стучали каблуки о плитку. Цок-цок. Всего-то. Цок. В этом корпусе темно и сыро. Я отомкнула дверь, наощупь стукнула по стене, в казённых комнатах выключатели всегда в одном месте. Я осмотрелась в нелепой надежде, что мой капитан где-то здесь, лежит, развалившись на узкой кровати, ботинки даже не снял. На кровати полотенца, сменная одежда, банный халат. Вы познакомились не на Ирее. — Отче не спрашивал, он просто откуда-то это знал. Да. Я не знаю, где он служил тогда. В смысле, когда я училась. Знаю. Я молчаливо улыбалась. Он рассказывал мне о своих приключениях, а я своих. Расскажите о себе, — попросил отче. Чем это поможет? Поможет, Луиза. Мне нужно знать, как складывалось ваше отношение к флоту. Это в рапорт не пойдет. Но в случае споров, я смогу защитить вас. Зачем? Вы мне симпатичны. Я, видите ли, питаю слабость к честным людям. Но… Ему понравилось, как я сбежала с суда? Или его впечатлило, что я всё же явилась сюда в эту рань, не позавтракав? Вы злитесь, но не лжёте. Прошу. Да, отче. Я зажмурилась, в надежде, что так выйдет проще. Там в Академии мы носили форму, красную, чтобы все видели, какие мы особенные, чтобы мы все были одинаковые — студенты Академии, собственность флота. Отец говорил мне об этом, но я не слушала. Я думала, у него так, потому что он сам правильный, однозадачный, как старый компьютер. А мама не говорила, только суп наказала есть и свитер теплый в чемодан утолкала. У меня не застёгивался, а она утолкала. Там в Академии у меня была подруга, сама лучшая, самая-самая. Не буду вам говорить, как её звали, это личное. Да и мне её имя больше не принадлежит. Мы плохо расстались. Нет, не ссорились. Я вообще человек не конфликтный, мало с кем ссорюсь. Только с вами. Но вы… вы, отче… Простите. Я замолчала. Во рту ещё горько от черного кофе, от тёплого бара и бармена-чудака. Отче смотрит беззлобно, он даже не осуждает. У него мохнатые тёмные брови, он хмурит их очень фигурно, как комик, он мог бы сниматься в кино. Нестрашно. — Он покачал головой. — Говорите. Я слушаю вас. Мы были похожи: и цели, и взгляды, и общая бытовая лень. Мы пили вино каждую пятницу, выбирали, что подешевле, валялись на кровати, мечтали о звёздах и о большой любви, которая вот-вот должна была с нами случиться. Наутро шли в кино и покупали кофе, и прятали наггетсы в рюкзаках, чтобы работники кинотеатра вдруг не пристали. Холодная курица в тёмном зале. Это забавно. Вы пробовали наощупь попасть наггетсом в маленькую коробку с соусом? Но чипсы на завтрак вообще ведь не здорово. Мне так нравились её шутки, безумные матовые помады: серые и лиловые, болотные и золотые, винные. Я себе тоже купила и мигом превратилась в куклу, с моими губами это не сложно. Ей нравилось. Мы по очереди крутились перед маленьким зеркальцем, чтобы рассмотреть себя в полный рост приходилось вставать на бортик ванны. Вдвоем не удержишься, там и одному сложно устоять. Мы рубашками менялись. Большими белыми, наденешь поверх и точно в домике, никто не прицепится. Мы были как две волны, что движутся в противофазе. Я любила учиться и честно хотела стать космонавтом, она же под конец выбрала другое, что тоже неплохо, что лучше намного. Я, в общем, ужасно завидовала ей, её умению располагать к себе людей и лёгкости, и широте суждений, упёртости, удачливости. Во мне не было ничего такого, ни на грош. Теперь понимаю, что… что, знаете, отче, я всё-таки просто другой человек. Завидовала и любила. И видимо, она также. Мы злились, боже, как мы злились друг на друга. Я скучаю. Вы не простили её? Я простилась. Отче, вам, правда, понадобятся мои слова? Правда, Луиза. Прошу, говорите. Он слишком учтив для чиновника и на священника мало похож. Всё, наверное. Хорошо. Я замолчала, и он замолчал, уставился на бумаги. Он ни черта не записал. Отправляйтесь в кафетерий. Вам следует поесть. Не так уж он и плох. Вот что я думаю. Так точно. Но отче? Да? Говорите мне «ты». Мне неуютно. Мне кажется, этого «вы» я просто не заслужила. Как пожелаешь. — Пожал плечами. Всего-то! — После обеда с тобой хочет поговорить следователь. Так точно. А это вот заслужила. Увы. Я честно, как обещала, спустилась в кафетерий. Там пусто и пахнет пластиком, болотом и жареным луком. Я делаю, как велели, отче. Я хорошая, видите? Вы узнаете и заступитесь? И я сбегу. Я заказала себя салат и стакан чего-то мутного и холодного, сто десять рублей вышло. Я ела тихо и быстро, мне было мерзко. Я слишком сильно соскучилась по Ирейским кофейням с мягкими разнолапыми креслами, в которых так здорово пить большой капучино с корицей по утренней акции. Это моя забытая подруга научила меня любить кофейни, и кресла, и внеурочную тишину, которая так редко выпадала нам. Это она. Я много кого потеряла, отпустила в безверменье. Я бы могла держаться покрепче. Мы могли вместе остаться на берегу белого моря. Он там один. Я крашу губы у раковины, вырисовываю новое лицо на старом, попадаю мимо контура. Вытираю туалетной бумагой. Мягкой коже больно, я ещё раз провела и смяла в серо-красный мелкий ком. Ты красивая, Луиза, скажет капитан. Давай сбежим, скажет. Меня отвели в комнату с серыми пустыми стенами, с мягким креслом, с металлическим столом: углы острые, старая туника зацепилась хвостом. Я тяну на себя, а ткань рвётся. Следователь смотрит, ему велено. Он знает, кто я. А я вот не очень. Нужно было и мне моё дело дать почитать. Вы можете описать его, мадам? — дядька щурился. Он близорук, стёкла в его очках такие толстые и тяжелые, что на переносице образовалась красная вмятинка. У вас есть портрет. У них есть портрет, и ворох служебных фотографий, и доступ к личным файлам моего капитана. Даю косу на отсечение, этот дядька видел лицо моего капитана. Есть. Мне нужно знать, каким вы его видели. Я права. Я всегда. Нет. Это нужно для протокола. Мы вас отпустим. Мадам, немного осталось. И мы пойдём пить чай или кофе, что вы больше любите? Спать. Так каким он был? Рыжим. И? Вам этого хватит. Этого мало. Мало! Вечно им мало! Что б их! Ярко-рыжим? Я слышал, кто-то считал его волосы прямо-таки пламенным. Виктор… Конечно же Виктор! Чёртов Виктор. Виктор говорил, — продолжал своё дядька, — когда он заходил в комнату, люди оборачивались, такой он был пламенный. Точно свеча горел. А вы что скажите? Ваш Виктор олух. — Не хорошо так говорить о незнакомцах, но я не могу иначе. — Волосы у него были растрёпанные короткие, чуть светлее моих, но тоже русые, едва-едва отливали рыжиной. В каких вы были отношениях? Он мой капитан. И всё же, вы были близки? Вы всё и так видите, зачем тогда допрашивать меня? Это моя работа, Луиза, как ваша… Полно. Пишите, что хотите. Вам ему больше не навредить. Я и не собираюсь ему вредить. Я хочу разобраться. Мне нужно выяснить причины аварии, без этого я не смогу предложить вам решение. Луиза, мне необходима ваша помощь. Прошу! Я не могу. Его не вызволить, по крайней мере, пока, но вас вытащить мне под силу. И посему прошу, помогите мне. Я подумаю. Зачем вытаскивать меня, коли он там? Мой капитан стоит у пристани. Пристань такая маленькая у самого носа железнодорожного моста. Причаливают одни катера. Холодные волны лижут чёрные сваи. Поезда здесь больше не ходят. Люди не приезжают. Говорят, четыреста лет назад запретили. Он один. Он один. Мой капитан. Он никогда раньше не был одинок. А теперь? Вы плачете? Нет. Я трясу головой. Кудри падают, не держат шпильки. Простите, капитан. Я не найду вас. Вы сожалеете? Да отвяжитесь вы от меня! Почему вы плачете? — посмотрел незлобно, и от этого участия мне захотелось плакать ещё горче. Ты только представь: он стоит там совсем один. Прекрасный, сломленный, одинокий рыжий в белом капитанском мундире с эполетами, с потухшим лазерным мечом в кобуре. А рядом? знаешь? Одно только море. Серое и холодное. И тучи плывут непроглядно белые, и солнца не видно. Ты не была там? Я не была. Лиза. Отче смотрит на меня как на преступницу. Мне стыдно. Но я ни слова не могу выдавать в своё оправдание. Я, честно говоря, и не помню, где провинилась. Не знаю, где оступилась. Мы летели. Долго, товарищ следователь. Чётко следовали курсу. Но видно где-то не проследили. Говорите нормально. А я и говорю. Курс выбрали заранее, вы же знаете, как это делается. — Он покачал головой. — Расскажу. У каждого корабля есть пара-тройка сотен начальников здесь на земле. Они придумывают нам курс, куда лететь, что делать, как послужить семье и родине. Они заботятся о нас. Мы им обязаны. — Капитан не считал так. Он был прав. Я тоже теперь не считаю. Когда я выйду отсюда, я обязательно разыщу его, и мы больше никогда не будем слепо следовать чужим указаниям. — И корабль летит. Даже если он для такого не предназначен, если обшивка трещит и двигатели не тянут, потому что надо. И мы летели первую сотню световых лет, а потом система вышла из строя. Сколько длился ваш полёт? Ответьте прямо. Луиза? У вас есть рапорт. Я его не читал. Так прочитайте! Прочитайте, вашу мать. Двадцать одну вечность и три с половиной дня. Корабль, на который меня распределили, не успел пока заслужить красивого имени, он не был ни «Броненосцем», ни «Отважным», ни «Покорителем судьбы», по документам проходил по обыкновенным инвентарным нагромождением циферок 230999/F. Сами считайте, сколько таких крейсеров было до него, а сколько будет? Как минимум ещё двадцать до 230999/Z, или сколько там букв в латинском алфавите? Всё правильно, — сухо подметил отче, — двадцать шесть. По железному настилу я поднималась не спеша. Каблучки форменных ботинок стучали звонко, руки дрожали. Я делала вид, что не дрожат. Форма мне шла, и волосы, уложенные в тугую светлую косу, и неброский макияж придавали уверенности. Мне хотелось произвести хорошее впечатление, но ещё больше хотелось не свалиться с этого злосчастного настила, ведущего к кораблю. Я выспалась, я выпила рюмку какого-то дурного успокоительного на спирту, потёрла шею жасминовыми духами, в надежде перебить его запах, и то и то мне одолжила соседка. Меня представили команде. Механик протянул руку в перчатке, он всегда носил перчатки. Доктор согласился показать медпункт после обеденного перерыва, он был аккуратен и, самую малость, взволнован. Мы сразу понравились друг другу. Люди улыбались и предлагали свои имена. Я отвечала, всегда соглашалась. Имя — такая малость, мы слишком многого ему придаём. С каждым новым знакомством, пожатием и кивком я чувствовала, как прорастаю в обшивку корабля: мой пульс подхватывает биение машинного, моё время становится звёздным, и незачем больше считать световые-земные года. Капитан тоже вышел поздороваться с новенькой, разодетой в парадную форму, девчонкой. Меня настоятельно просили опасаться этого капитана, говорили, что капитан он хороший, и между тем нарцисс и сволочь. Я по привычке опустила глаза: Луиза. Он взял мою руку, да не пожал, а поднёс к губам. Добро пожаловать. В тот день мы больше не говорили. Он не узнал, так я решила. Окликнула господина, что нёс мой багаж. Мы улетели к обеду. Я долго-долго в каком-то мутном неверии вглядывалась в растущую темноту. Сияние Иреи поблекло вскоре, только мы набрали вторую космическую. Прыжок — и ни планеты, ни звезды. Вам здесь понравится. Мне уже нравится. Я проходила по коридорам, ловя свой профиль в матовой черноте дверей. Если бы тогда мне хватило сил перебороть тревогу, я бы подошла к нему сзади и положила голову на плечо. Так можно даже не разговаривать, он бы вспомнил, и мы бы, мы бы! Я медленно затворила дверь своей каюты. На столе незаполненные карты, только первый лист чуть замялся, я расправила и взяла карандаш. Время текло вязкое, холодное и совершенно неживое. Дядька всё вертел сточенный красный в полоску карандаш, без ластика, с металлической юбочкой на конце. Это всё замечательно, но я хочу знать, что осталось в блоке 13/9, — сказал он, потакая времени. По моему мнению-разумению тишина сделалась гуще. А я не хочу вам говорить, — сказала я и время сдвинулось. Отче чихнул. Мне тоже хотелось, я почесала нос. Ладно. Посмотрите на меня, Луиза. Я не причиню вреда ни вам, ни вашему капитану. Один раз. Я спрошу. Вы ответите. И больше мы к этому не вернёмся. Хорошо? Я молчу. Я так долго молчу. Он, верно, сейчас разозлится, бумаги расшвыряет и меня вышвырнет. Нет? Да. Хорошо, — кивнул следователь. Отче стоит у него за спиной. Так не страшно почти. — Опишите тот день. День как день. Я не знаю, как к нему подступиться. Он точно сплошное клейкое полотно, я не вижу его концов и сути. Скажите, что стало причиной аварии, и что вы делали. Ровно как было. А если не вспомню и перевру? Не страшно, — сказал отче. Дядька поморщился. — Мы заполним, что есть. Материала мало. Хорошо. Не смогу… Начни с чего можешь, Луиза. У нас не так много времени. Он был принцем, отче. И вы это знаете. Мой капитан родился в семье престолонаследника Виритии. Планету уничтожили два года спустя. Те немногие, кому удалось спастись, — здесь впору скорбно ухмыльнуться, «спастись», куда уж там… — стали невольниками старого флота. Уж слишком флот ценил свою помощь. Вы и без меня знаете. Старый флот расформировали, — скупо вставил отче. Он помнит, он знает. Он старше меня лет на двадцать, он застал их время. Капитану было девять, — отче нахмурился, я продолжила свой рассказ, — когда в виритскую деревню на Креле прибыли корабли его Преосвященства. И знаете, одному епископу приглянулся наш дерзкий мальчонка, и он увёз его с собой на Ирею. Капитан, правда, рассказывал мне другое. Он вспоминал, пока мы были под звёздами, что в последний момент епископ передумал, боялся брать оборванца на судно самого, ну ясно кого, и вместо Ирею преподнёс семье капитана мешочек засахаренных вишен и два золотых. Да, точно два, с профилем, ну тоже ясно, чьим. Мой капитан, тогда ещё совсем мальчишка, выкрал пропуск у священника и прошмыгнул на борт. Три дня он прятался в грузовом отсеке. Там, благо, ехала партия бутылочек со святой водой — дар. Как без даров? На четвёртый его обнаружил инженер. Капитан говорил: если бы плановый осмотр проводили, как и положено дважды в сутки, его бы поймали и ссадили ещё до взлёта. «До первой станции», — заключили тогда. Епископ всё же вступился за мальчика, и мой капитан попал в Ирею. Вы тоже обучались в Ирейской академии? Семи годами позже. Он старше меня на семь лет. Но разве это срок? Значит, познакомились вы на борту? Нет, отче. Немного раньше. Не стоит это брать в расчет. Ни он, ни я тогда не знали, что встретимся ещё раз. Забавно получилось. И всё же это не ответ, — хмурится следователь. Мне нечего вам рассказывать. Я пострадала не меньше прочих. Отче… Пожалуйста, можно… можно я вам, когда вспомню?.. Мы… — Я вспомнила прошлую отмазку: — Мне нужно на воздух. Если меня вывернет прямо на стол, они не порадуются. Нет, меня не тошнит, просто что-то с давлением. Нужно действительно подышать, а может поплакать. Отче стоит всё той же глыбой соляной, а дядька щурится. Я трачу его время, я враг, я бестолковая дурёха. Сорвала слушанье, корабль испортила. Зачем меня было такую на флот? Не знаете? Вот и я не знаю. Отпустим девочку? Я поднимаю голову, я успела поцарапать себя лоб ногтями. Дядька кивает. Спасибо вам отче! Корабли иногда падают сами собой… Метеориты, космический мусор. Иногда камни — это просто камни. Да-да, — рассеянно соглашается следователь, указывая пухлой рукой на закрытую дверь. Я поправлю камзол у зеркала, нужно, чтобы всё видели значок, тогда проблем поменьше будет. Первой выйду, поздороваюсь с начальством на станции. Нас узнают, им, в сущности, начхать, на чьих плечах болтается парадная белая форма. Я становлюсь статуей, я становлюсь каменной. Моих приказов слушаются техники-чудаки. Капитан знает, что из самой страшной бури я выведу, встану за штурвал. «Здравствуй, день. Ты ждал меня? Позавчера наш корабль причалил к станции. Здесь у нас дело есть, важное. Боюсь, не выгорит. Капитан последнее время сам не свой: ходит и ходит, и ходит по палубе, точно чего-то страшного ждёт». Я решила переслушать бортовые записи. Раньше ты к ним не возвращалась? — сказал отче. Я не чувствую интонаций, я будто повисла в вакууме. Незачем было. Но ты их вела. Все ведут. Так принято. Говорят, полезно. Не все. Но ты права. И что обнаружилось? Мне нравится мой голос в записи. Не смейтесь. Он слышится немного другим: гораздо твёрже и мудрее, чем мм… так. Возможно, дело в том, что я старалась. У тебя красивый голос, Луиза. Когда не дрожит. А если серьёзно, я искала ту запись. Я вам признаюсь: я обещала никому не рассказывать, что произошло в блоке от 13/09. Это не моя тайна. Но самое дурное в том, что я и сама забыла, что в нём. Это случилось давно и не имеет никакого отношения к аварии. Тут нужно замолкнуть. Пусть будет пауза. Драматичная такая. Отче может поверить, но дядька-следователь в жизни не согласится. Он думает, что наша жизнь как часы ровная, что всё взаимосвязанно. Это из-за меня, из-за капитана и блока 13/09 рухнул их славный крейсер. В Трейской обители жил мальчик, он умёл призывать чертей, чем очень радовал посла. Но однажды сгорела церковь. Мы были рядом и нас послали посмотреть. Капитан с радостью согласился, ему давно хотелось на Треи побывать. Там термальные источники, знаете? А в горах, чуть в отделении, поселились шаманы, они пьют солнце и говорят с птицами, а с монахами не говорят. Мальчик жил в горах и жил в обители. Мы не справились, отче. Трудно помочь человеку, который не хочет, чтобы ему помогали. Тут отче нервно хихикнул. Хотите, я расскажу, как это было? Только вы сами потом передайте, он будет злиться. Хорошо, Луиза. Расстроится и станет кричать. На меня не посмеет. Включаю? Д-да. Меня довели до двери, охранник поклонился, а женщина шикнула. В зале пустом пахло извёсткой и ладаном. Мальчик сидел на краешке лавки у банки для пожертвований. Лавок в молельном зале было мало, всего три у дальней стены, хочется думать, что это из-за ремонта, может их красят или меняют? Мальчик даже не посмотрел на меня. Он не молился и не читал, он презирал военных и прочих. Как оказалось, мы опоздали и сюда успели наведаться две экспедиции дураков. Мальчик не стал с ними разговаривать. Наши коллеги, отче, на редкость узколобы и нетактичны. Есть только один способ о них не пораниться. Не разговаривать? — он улыбнулся. Не чувствовать. Надо начать разговор, как и решили на корабле. Моё имя — Луиза. Надо дать ему что-то авансом, убедить в нашей лояльности, и меч не показывать. Мальчик в одиночку прикончил демона, в одиночку призвал. А моё Карл. Я не нуждаюсь в подачках флота. А коли скажешь, что флот нуждается во мне — завизжу, и сюда сбегутся все монахини окровавленных небес. Ты правда, так громко визжишь? Я бы в свои тринадцать придумала что-то другое, но способ, надо сказать, действенный. А то, — усмехнулся Карл. — Ну, спрашивай, давай про демона, все спрашивают. Успею ещё. Ой ли? Его наглость… а к черту. Изумиться можно и после. Ты полетишь со мной на Ирею. И это не обсуждается. Прости. Мне так хотелось сказать ему это, прости. Зря я это, ох, зря. Только бы не пришлось усыплять. Куда полететь? Не слышал про твою Ирею. Там голуби есть? Сполна. Хорошо. А что ещё там есть, пытки? Ты согласен идти со мной? — Ему, конечно, и так придётся. И потому я добавила: Без сцен. Я не сказал такого. Просто… Время тяну! Сейчас монашки придут с обеда. Ты будешь с ними объясняться, а я сбегу! Вот так. Не так. Был бы сейчас обед, Карл, мы бы встретились в обеденной зале. Трапеза сегодня, как и всегда, ровно в половину третьего. Идём. Я приблизилась, и неожиданно для себя самой, схватила его за руку. Ненавижу, когда меня так хватают. Идём, — понурился Карл. Я, кажется, слышал об этом мальчике, — вступил отче. — Прости, что перебиваю. Не страшно. Не страшно. Он был хорошим. Расскажи мне о море, — попросил Карл. — Я так не хочу возвращаться к послу. Он пользуется мной. Я гладила его по плечу. Капитан в соседней комнате. Он упросит посла, я уверена. И мальчик отправится на Ирею, так вернее всего. Море… Я закрыла глаза, чтобы представить получше. Карл тоже прикрыл, он подсматривал из-под век, точно не-дремлющий кот. Он был таким же горячим и пах зубной пастой с морозной белизной. Какое оно? Тёплое, — почему-то подумалось мне. — Плещется у полотняных навесов, где дремлют загорелые в бронзу люди, в одних купальниках и пёстрых шляпах. Там пахнет солью, йодом и арбузами. Прибой, рассыпаясь пенными брызгами, накатывает и отступает. Море шепчет, то нежно, то грозно. В бурю… Карл засыпал. Стихали голоса за стенкой. Луиза? — попросил он, — Отвези меня к морю. Отвезу. На Иреи есть море, прекрасное море. Тебе понравится. Заснул? Корабль трясло. Звенели склянки в медкабинете. Доктор недовольно разглядывал бумаги, и кашлял в мою сторону, и кашлял так, будто я виновна в наших несчастьях, и в метеоре, пробившем лопасти, в болезнях Карла, в дурном капитанском характере, недовольстве флота. Ничего не попишешь, — повторял он время от времени, и снова погружался в чтение. — Ни-че-го. Я ставила чайник. Унылый электрический он кипел долго, плюясь и прыгая на полке. Я размешаю доктору кофе, чёрный, как он любит, оставлю и уйду. В космосе ночи долгие. Не разобрать, где начинаются, а где заканчиваются, пока вахта не сменится, всё чернота за бортом сплошная, мы сквозь неё, а она, она в нас. Я чувствую, вся как есть чувствую, как душу заполняет густое ничего, как плещется за бортом, как внутри такая же тень разливается, то опадает, вновь накатывает. Он спит? — спросил доктор, не высовываясь из-под вороха бумаг. Спит. И ты иди. Спите, мой капитан. Я легла рядом, чуть подвинув его одеяло. Луиза, — прошептал он сквозь дрёму. — Ты ещё любишь меня? Люблю. Я прижалась носом к его плечу. Холодным носом к горячей коже. У него родинка на плече, а чуть ниже выцветшая татуировка. Люблю. — Это минутная слабость. Я уйду на утро. — Как всегда любила. Тогда почему же?.. Он отодвинулся, приподнялся на локте и стал огромным, точно гора за окном. Ты мой капитан. — Мне было страшно смотреть в глаза. Но я смотрела. — Мне нельзя. Люди решат, что я подстилка, что сосу тебе ради денег, и что служба моя ни черта не стоит… сама по себе. Мне тревога не позволит. Я не смогла. Все эти доводы, можно отвести, как шаманы отводили молнии. Через год мы бы не вспомнили, через два я сама бы была капитан. Мне уйти? Он покачал головой. Я не думала… — Ох, я думала, столько думала, что от дум голова надвое, точно небо в грозу. — что ты вспомнишь девочку… У тебя много, наверное, было. Это нормально. Не думай, что я злюсь. Просто… быть ещё одной… Я хочу быть всем или не быть. Я всегда первая делаю шаг в сторону, чтобы не попасть под удар. Уйду, тогда не бросят. Я не доверюсь, мой капитан, никому. Даже мне? Ты улыбаешься, серьёзно?! Ох, Луиза! — он насмешливо покачал головой. — Ты бы знала… Ну, иди сюда. Боже! Да я ж люблю тебя! Что будем делать с мальчиком? Ты смог уговорить посла? Не смог. Я поняла это без слов. Он понурился, пропал нахальный блеск из глаз, таким же он лежал в реке. Мы всё равно летим к Ирее? Курс, кажется, менять команды не было. Посол отсыпался в гостевой каюте, в своём роскошном ночном туалете. Шляпу бы хоть снял. Летим. Хорошо. Мне не хотелось говорить. Я подтянула одеяло, смахнула волосы с лица. Карл попросил не оставлять его. Он ненавидит посла. Я тоже. Хотя с чего бы мне? Он гнусный тип. — Ответил капитан. — Он дышит корыстью и канцелярщиной. Первое ты бы мог простить, — я усмехнулась, — но второе! Всё так. Ему ничто не стоит отпустить мальчика. Он не сможет воспользоваться им. Карла следует учить. Посол и сам всё это знает. Он чёрств, упрям и глуп. Давай обманем? Я запрещаю. Идти против воли посла — преступление. Закон на его стороне. Тебя это раньше не волновало. Ха. Ты знаешь меня, Луиза, и знаешь, когда я рискую. Всегда. — Я фыркнула. — Ну и какое наказание? Изгнание, — не думая, ответил капитан. — Виновные приговариваются к пожизненной изоляции на берегу холодного моря Крёль. Это где? Далеко-далеко отсюда. В мире, где раньше жили, а теперь не живут. Не хочу, чтобы ты стояла одна у холодного берега. Я не боюсь, — попыталась уверить его. Ложись ко мне ближе, Луиза. Я так по тебе скучал. Можно я не буду говорить? Не сегодня, отче? — я смотрела на него прямо и жадно, будто впервые увидела, впервые захотела, чтобы он заметил, услышал, принял меня всерьёз. Мы так непохожи. Стойкий отче, мудрый отче. Он не плачет, вжимаясь лопатками в горячий радиатор, но в комнате настолько сыро. Отче, пожалуйста. Говорю, не говорю — не понимаю. Как ты себя чувствуешь? Ты не больна? Не знаю. — Это выход, лазейка. Он сам будто бы светит фонариком тайный проход за статуей. Эй, вор, уходи! Но я трясу головой. Я обещала не врать. Выглядишь нездорово. Наверно. Я не смотрелась в зеркало уже давно. И форма моя из белой стала затасканной жёлтой, позолота осыпалась точно труха. Не знала, что так бывает, но получилось. Пойдём отсюда. — Отче встал. Мерзейше всхлипнул стул. — Я покурю, а ты походишь. Мой стул скрипел чуть-чуть иначе. Мы вышли и закрыли дверь. Вас не накажут? А с чего бы? — он изумился. — Я священник, спасаю души. Мне платят… Вам платят? Да, неплохо. В отчётах, правда, это благодарность, энерго-, как бы, потенциал. Что не придумают, не так ли? По мне так деньги — просто деньги, на них я покупаю гречку и листовой салат. И сигареты? И сигареты. Хочешь? — он протянул мне руку, с зажатой между тонкими пальцами белой сигаретой. Спасибо. А? Он щёлкнул ногтем по колёсику и не попал, попал потом. У меня был друг, Луиза. Нортон Бальмонт. Он занимался теоретической физикой. В нашем мире кто-то ещё занимается теоретической физикой? Я вскинула бровь точно, как он. Точно не получилось. Тысячи тысяч угрюмых энтузиастов, — сказал отче — Так только кажется, что обществу, обогнавшему свет, искать больше нечего. Право, — он усмехнулся, — по началу я думал в точности, как и ты. Межзвёздные перелёты — наша данность, атомы, кванты, что там ещё? Чёрные дыры. Чёрные. Он надо мной смеялся. Довольно едко, надо сказать. За эти шуточки его мало, кто любил. — Отче отвернулся к платану. Он, кажется, улыбался тепло и смущенно. Зачем вы мне это говорите? Вы чем-то похожи. Я не знаю физики. Не в этом, Луиза. Ты часто смотришь и говоришь прямо как он. Бальмонту тоже, ой, как недоставало капитана. Они не знакомы! — Боже как грубо. Ну, чего мне кричать? У капитана было столько друзей и любовников, и людей, и демонов. Я хочу, чтобы мой капитан был моим. Но это ведь вздор. И с Бальмонтом тем Нортоном они могли пересечься. С чего бы нет? Он капитанствовал и до нашей встречи, и пока я училась. — Простите. — Отче всё равно. — Я не хотела. Да-да, — он думал о чём-то другом. — Конечно, незнакомы. Мой друг умер семнадцать лет назад, твой капитан тогда ещё был ребёнком, гонял голубей на Ирее. Я сожалею. Пустые слова. Мы в то время служили на Крилье. Я слушала его через слово. Если бы мне хватало силы, сказать прекратите, прекратите, отче, мне плевать! Богом забытая глушь, одни дураки да ёлки. Это сейчас научился их любить, а тогда! Бальмонту приходилось и того хуже, он был и мягок, и терпелив, но только снаружи, умел казаться добрым, а внутри обмирал от злобы. Нет, он любил людей, конечно, любил. Боже! Даже побольше, чем я. А это мне, из нас двоих, следовало любить. Он потешался над ними, он боялся их. Они много смеялись, громкие. Шутки у них были злые, но ни как его, он высмеивал тонко, и больше себя, право слово. А они… К чёрту. Я так и не понял, Луиза, как жить в мире, в котором люди вешаются в собственных шкафах. *** Хэй, Лу! Я, кажется, живой. Живой и что? Ты идиот. Я разозлилась и тихо ушла. Бортовой доктор слонялся хмурый, хотел курить, но вентиляция в нашей посудине дохлая, нечего воздух попусту загрязнять. Он дымил подле выхода в открытый космос, у ремонтников, они не против, я тоже закрыла глаза; оттого всё три наших рабочих скафандра провоняли табаком, но это мелочь, в пустоте не пахнет, в пустоте вообще ни-че-го кроме обломков и мусора не болтается, не валяется, не плывёт. Милый мой, как же тебя так угораздило? Свалиться в вулкан. Землю спасал, небо спасал. Команду спас. По одному месту пустил протокол. Но мы никому не скажем, не скажем, да? Он издевался над нами. Творил такое. Поначалу было забавно. Он, то ли обезумел, то ли мастерски пытался отвлечь нас от чего-то большого и страшного. Команда предпочла не замечать. Так, конечно же, проще. Не чувствовать всегда хорошо. Снова хмуритесь, отче? Я поняла уже. Полно. Звездолёт наш бодро миновал сплетение посадочных и, выровнявшись, взял курс на белую луну. Я сидела над картой в свете одной умирающей лампочки, нам после обещали поменять. Бумаги не сходились. Я всё смотрела на них, беспомощно сверяя строчки. Лампочка, если не гасла, то тускнела. Мощности что ли не хватает? Я записала себе в блокнот: спуститься в машинное. Вдруг, что с двигателем? Накладно выйдет. Нам всем в тот рейс было тревожно: эта история с мальчиком Трэйской обители, провалившаяся миссия, капитанские выходки. Завтра в машинное схожу. Было в этом что-то красивое, невыразимо светлое из снов моих и утренней мороси, тумана над тихим декабрьским городом. С каждым днём его небо становилось темнее, а фонари включали в шесть. Идёшь от парка и ног не видно, в какую лужу уже наступил? А потом включаются, будто кто-то светящиеся бусинки в шкатулку высыпал. Эй, капитан, помнишь? Мы с тобой любили гулять между рейсами. Мы с ним всегда уходили, как только появлялось окошко хотя бы в полчаса. Мы видели столько парков и проулков, столько фонарей и городов. Правда, отче. Простите, что я молчу. Было в этом что-то невыразимо светлое, туман поднялся перед закатом, гранитно-серая гора вдруг стала розовой и будто бы кружевной, укутанная снегом и облаками. Ты будешь меня любить? — Я не спросила. Буду, он не ответил. Мне бы этого и хватило. И в самой тяжелой печали, может стать светлее, сказал мой капитан. А после мы зашли в цех и забрали коробку с белыми лампами. Не говорите со мной, капитан. Я не хочу слышать вашего голоса. Он обомлел. Того ли, я желаю? С одной стороны, порвать с тем будет правильно. Разойдёмся-расстанемся. Погорюем. Забудем. Да, правильно. Мы несчастливы. Я… — шумно выдохнул капитан. Спорить хочет. Вот ему! Я. Ты не думаешь ни о нас, ни о будущем. Видишь, что с командой сделалось? А с кораблём? Мы упадём. Было бы куда падать. Было ли? Отче смотрел сквозь меня, точно лёгкие мои сквозь рубашку прощупывал. Я вся, и кожа моя и то, что под кожей — белая пена холодная солёная горькая. Я не чувствую ничего, кроме страха и одиночества. Мне тяжело, я слишком лёгкая, пустая. Я иду, и мир шатается. Я так отвыкла от земли. Хотела стать каменной, крепкой, как скала, стойкой, что мой капитан. Каменные не чувствуют, а значит не болят. Я подвела нас, прости. Я виновата в аварии. Он хотел нас спасти. Он стал скалой. Вошёл во тьму. Я тоже вошла. Кончилось, Луиза, — просто сказал отче. — Всё давно закончилось. Тогда зачем вы заставляете? Раз за разом вспоминать… Я собрала бы воспоминания, мои записи бортовые и отдала бы. Морю. Ты отдала, Луиза. И отдаёшь сейчас. Они растают? Может быть. Но главное, перестанут терзать тебя. Не можешь говорить? Сегодня… — я громко вздохнула, громче, чем следует. Мне стало легко и есть в этой лёгкости что-то верное. Можно не говорить! Можно, если сил нет. Правда, можно? Иди тогда. Правда? Можно? Слишком просто. Небывало. Он сидел весь какой-то смурной и сморщенный, точно больной, может просто невыспавшийся. У меня ещё трое. Чая хоть выпью. Чего порожное из пустого… И ты выпей. Спасибо, отче. Да не за что. Господи… — он потёр переносицу. — Завтра увидимся. Я мягче мягкого затворила дверь. В коридоре у кулера топтался кто-то взъерошенный, мял стаканчик. «Не работает», — захотелось сказать. Я прошла мимо. Там без моего участия табличку на скотч привесили. Спустя несколько бравых вечностей мне всё же пришлось вернуться домой. Диплом я тогда ещё не получила, но звёзды повидать успела. Второй раз мы познакомились с капитаном весной, весной мне пришло письмо из дома. Папин брат заболел. Капитан вызвался ехать со мной. Знаешь, было бы славно… Он растрепал мою чёлку пальцами, и я забыла, о чём хотела сказать. Воздух пах первоцветами и мокрым деревом, и это было неправильно. Дома пахло болью и лекарствами на спирту. Я опустила голову ему на плечо, и мы точно две новые бронзовые горгульи замерли на крыше заброшенного вокзала. Время от времени вокзал красили, так что он не был таким уж покинутым, его фасад выходил к старой площади, здесь приезжие покупают персики. Но сегодня апрель и до первых туристов ещё далёко. На кой черт им ехать к нашей крепости? — как-то спросил капитан, ещё тогда, в нашу первую зиму. Как зачем? — ответила я. — Здесь в тринадцати километрах термальные источники, а ещё через двадцать лыжная база, потом санатории, озёра и деревенька шаманов. Пять пятьсот в сутки. Сколько? — изумлялся тогда капитан. Это с ритуалом и питанием, а вот фотосессию оплачивают отдельно. Да я бесплатно в пледе попляшу. Для себя бесплатно и для тебя, а так… Бери чуть меньше, у тебя озера нет. А у них нет меня! Честно говоря, я, как и все здесь, понятия не имею, что будет дальше. Многих это нервирует. Он умер. Папин брат. Было бы здорово, если бы имели право выбирать, когда уходить, а не вот так. Это похоже на космос, отче, на огромную, на бескрайнюю чёрную немоту. Там не понять, куда плыть, там нет ни ответов, ни инструкций, и карты ещё никем не нарисованы. В этом есть своя красота, отче. Я люблю неизвестность. Боги путеводные, что я говорю? Смеётесь? Ну, смейтесь. Без этого на флоте делать нечего. Звёзды любят тех, кто любит рисковать. Мой друг говорил так. Думаю, твоему капитану это бы понравилось. Наверно. Не хочу вспоминать, отче. Мы говорим уже давно, а мне ещё больно. Вы ещё ждёте ответы? Ответы? Не надо врать мне, будто оно вам безразлично. Вы служите на флоте, а интересы флота, мы оба знаем, важнее всего. Дела сначала. Не повторяй. Ты говоришь не своими словами, Луиза. А чьими тогда… и так ведь знаю? А мои разве услышат? Не знаю. Зачем вы улыбаетесь? Он снова лишь пожал плечами. Я так и не смогла его простить. Капитана. Вы поняли. — Я уставилась в стол. Скучное зрелище. — Он был упрям и горд. Это выбешивает. Под конец выбесило и меня. С кораблём творилось неладное. На земле — вы знаете. Гадость всякая. Тьма трехчастная: в космосе без звёзд — раз, на борту беда — два. Двигатель, отче, не вывозил. Лампочки-то мы меняли, меняли, меняли, с ремонтом тянули. Пока работает, будто и нет всей этой нутрянки. А тут хоп. Снилось мне море белое, и небо над ним было белое, и пена о камни билась белая, а я тонула в чёрной воде, тяжёлым сделалось моё платье, солёной горечью наполнился рот. Я звала его мысленно, боясь потратить последние вдохи-выдохи. Лёгкие, там под кожей, под рёбрами, где они прячутся, стали горячими. Больше не могу. А всё вижу. Не могу, капитан. Я не стала каменной, я хотела так, я тону. Что снилось тебе, капитан, в этой триединой бесконечности? А третья где, Лиз? Внутри. Отче кивнул, что-то обводя в своём тонком блокноте, а это значило, что можно уйти. Я ушла и как всё отчаявшиеся подалась в бар. Думала, ты одна ходишь в бар по вторникам? — бармен улыбался, указывая на меня. А чем плох вторник? — девушка за стойкой наклонила бокал. Это был большой пузатый бокал с какой-то банальной пивной надписью. — Хороший день, как по мне. — Она тоже улыбалась, но не смущённо, а легко, и глаза у неё были густо подкрашены лиловым в тон к губам и сердцу на свитере. — Куда лояльнее понедельника. Ты и по понедельникам пьёшь, — заметил бармен. Только перед зачётом. И я сдала. Ведьма ты, ведьма. А как иначе? — она поставила стакан, перекинула сумку с левого стула на правый: — Привет. Привет. Кофе или вино? Простой вопрос: кофе. Быть ведьмой не всегда хорошо. — Она смотрела в пиво, не поднимала глаза, точно хотела что-то там вычитать на дне бокала. Пряталась. Я постоянно так делаю, и нет в этом чести. — Иногда я вижу… Нет. — Она отодвинула бокал, щёлкнула по стеклу глянцевым черным ноготком. — Чувствую то, чего бы мне не хотелось знать. Близкие могут верить, могут хотя бы надеяться, а я — знаю. Всегда знаю самое чёрное. И оно случается. Поэтому ты пьёшь? Я села рядом. А? Нет. Я отмечаю. Я сдала курсовую и отчитала литообзор. Я молодец. Луиза, — представил меня бармен, — а это Линда. Лавандовая ведьма. Ты дурак или где? — хмыкнула ведьма. Ты ж сама так назвалась! — оправдался бармен. Ну мы ж не в инстаграме, — ведьма отставила стакан. — Он тебя сдал, кстати. В смысле? Бармен покраснел. Впрочем, ничего нового, в маленьком мире все обо всех знают. Хочешь новый год со нами отпраздновать? — вдруг предложила Линда и непонятно кому то ли мне, то ли бармену. — Немного пирогов и пунша. Я, честно говоря, устала от этого города и от людей. Хочу сделать то, чего никогда не делала. Кстати, советую. Всегда так делаю, когда не могу выбраться. Сколько с меня? Триста пятьдесят. А скидку? Четыреста. Жмот, ты Ромка, — упрекнула бармена ведьма. — Он жмот. Он был великим и проиграл. Без проигрышей не бывает жизни. Я знаю, отче. Когда уйти некуда, а хочется… Боги путеводные, как мне хочется хоть куда-нибудь уйти! И между тем ему досталась слава. Думаете, это утешает? Кесарю — кесарево, Луиза, а богу — богово. А если бога нет? Est deus in nobis А? Не бери в голову, это латынь. Из заколоченной консервной банки не выбраться. Стены давят, приближаются да сужаются. Я хожу по палубе, по коридорчику два на три от двери к двери. В круглом-круглом иллюминаторе теснится чернота, иногда в ней проскальзывают звёзды. Такие светлые, такие чудные. Капитан улыбается мне тепло и ласково. Я почти что счастлива, я верю, я знаю. Но темень вновь опускается, мигает приборная доска. Сбоят приборы. В реакторе заканчивается тритий. Ещё немного и мы упадём. Мы загружаем дейтерий. На нём лететь тяжелей. Двигатель не рассчитан, мощности не хватает. Пропадает искусственная гравитация. Мы в невесомости, мы в пустоте. Мы не знаем, как дальше. И просто ползём наугад, в надежде, что скоро покажется станция, что можно будет передохнуть. Ты такая красивая! Ты знаешь? Я знаю. И я выстрелю, мой капитан, если вы не остановитесь. Мы балансировали на узком порожке. Мои каблуки скользили. Ему приходилось не лучше. Вот полетим оба: двадцать метров и машинное дно. Лиза! Он вскричал. Моя рука не дрогнула. Хотелось бы мне сказать, но я не помню, отче. Там было душно, из ямы поднимался дым. Не нужно прошу. Он посмотрел. Наконец, посмотрел по-настоящему. Отче, глаза у него не просто серые, они как вода в горной реке. Я люблю… Я не могла говорить. Он почти… почти… Я выстрелила и попала ровнёхонько, как и целилась, я хорошо стреляю, отче. Ровнёхонько над рукой его, так чтобы видел, чтобы испугался, чтобы опалило рукав. Ли… — он не договорил тогда. Что-то дрогнуло, грохнуло. Я не упала, но ударилась затылком о трубу. Помню красное на пальцах, красное текло по белому воротнику. Его тоже шатнуло, думала — упадёт. Он ухватился за что-то, только лазер выронил. Лизанька. Отвали. Мне хотелось шипеть сквозь зубы. Он поймал меня и выволок в коридор. Я не знаю, что он там делал, отче. Я вернулась на мостик… Я лежала тогда на полу и плакала. Его не было. В этом чёртовом коридоре никого не было, ни тени, ни голоса… Корабль падал. В нас стреляли. Как будешь праздновать, Луиза? Не знаю. А надо, да? — Я попыталась улыбнуться. Мне хотелось порадовать отче. У него на окне поблёскивала гирлянда, и в углу на кактусе висела белая звезда. Он явно собирается праздновать. Это я не люблю. Хорошее время. Целая неделя выходных. Даже полторы. Он же в четверг, да? Ага. Знаешь, выспаться, если у тебя нет ни желания, ни настроения, это тоже очень хорошая идея. Мне… меня пригласила одна ведьма. Можно ли такое говорить священнику? Ведьма? Вот как. Ты согласилась? Я… не ответила. А хочешь? Я не знаю, отче. Мы мало знакомы, но Линда выглядит хорошей. Она учится на психологическом и пьёт тёмное пиво. Вы… Сходи. — Отче захлопнул папку. — Неплохо звучит. Я прикладываю палец к сканеру, экран медлит на морозе, но всё же загорается. В заметках столько мусора. Лавандовая Линда так её зовут, забить в поиск и высветиться профиль. Я смахиваю в никуда письмо за письмом. Не знаю, где ты, мой капитан. К твоему берегу письма не доходят. Я слышала, почтовые баржи тонут в солёном море, в солёном и горьком. Там под водою никто не живёт. Я прячу тебя в словах, я знаю, они не дойдут. Ты не разломишь мою печать, не выпустишь чувства из-под чёрных букв. Я прячу себя за слоями тончайшего шёлка и пряжи шарфов, за шифрами правды, за городами. я прорастаю в камень, ноги мои — гранит сердце моё не ранить: в каменной чаше спит. спит подо льдами память тише небес душа сколько тебя не славить сколько не ждать, страшась… тело моё обвили холода кружева да под морозной пылью спит до весны трава в рощах тревоги-птицы в рощах чужих следы встретиться — не проститься много ли в том беды? руки мои лозою тянутся к небесам бродишь ночной тропою где? не припомнишь сам камнем спина и плечи стали мои во сне камнем намного легче в хладе и синеве милый, я помню звёзды помню галактик рой плыть невесомой просто просто уснуть горой милый, там за хребтами плещется океан было ли это с нами? разум мой горд и пьян слушаю: тёмные волны бьются у тёмных скал полно печалей, полно в мареве злых зеркал горькие мысли стаей шепчутся об одном знаю, а что не знаю — всё разгадаю потом думы мои ураганы, пена и лунный свет камень не чувствует раны да не сокроет от бед я прорасту сияньем в тихой и тёмной ночи рваным, дрожащем, тайным пламенем тёплой свечи милый, тропою нездешней подле друг друга идём будет — так неизбежно нет, и не стоит о том ты никогда и не был ты никогда не жил ты прорастаешь в небо частью моей души «Привет». Отщёлкиваю буквы замёрзшими пальцами. На значке мессенджера копятся красные уведомления, мне страшно отвечать. После «привета» со скобкой, надо сказать, что я рада принять твоё приглашение, спасибо. Когда? Грубо, нет? Я отправляю. Смахиваю приложение и выключаю интернет. На третьем этаже отче выключил свет. Он скоро придёт домой к коту и дочке. Они поставят ёлку. Я включаю интернет. Линда не ответила. Может она передумала? Я бы передумала. Надо подарок купить. В прошлом году, кажется, я накупила подарков моим школьным друзьям, красивый такой мармелад в форме мандаринок, пряничных человечков и снегирей, а потом ела его сама, всё три набора. Какая же я дура. Выключить интернет, включить. «Приходи к восьми. Адрес сейчас геолокацией сброшу. Соображу только, как это делается. Ага. Воть», — сыплются сообщения от Линды. Сумерки стелются сиренево-синим туманом. Я вижу, как под облаками спит гора, мерцает длинной вышкой. Спи, гора, спи. В ботинках тепло и скользко. Это мой первый такой новый год. Трамвай подползает к остановке из красного кирпича, здесь раньше пахло булками, а за спиной бегут поезда, журчит неспящая речка. Проверяю время, время есть. Я приду даже раньше, ну ничего. Можно зайти в магазин. Трамвай распахивает дверь. У него бока в гирляндах, он на дракончика похож. Я смотрю, что мне говорят карты, и иду строго по синим точкам: переход-площадка-лестница, лестница-площадка-подъезд. — Привет, Лиза-Луиза. За окнами пурга, и всё сиренево рыжее. До полуночи ещё далеко. Я пришла раньше, чем следовало. Но Линда лишь улыбнулась мне, с радостью отомкнула дверь и обняла с порога. Она пахнет лавандой и волосы у неё теперь самую малость лавандовые. — Пойдём на кухню, что ли? — Она улыбается, протягивая мне бархатную вешалку. — Там в гостиной Тима роутер чинит. Президента смотреть. У нас, телевизора нет. То есть, антенны нет. Ба по подписке смотрит. — А-а, — протягиваю я, влезая в тёплые тапочки. — Тебе помочь с чем-нибудь? — Пока не нужно, — Линда всё улыбается и улыбается. Мне кажется, она всё время улыбается, почти как мой капитан. — Хочешь сбитень? Он вкусный! — Хочу! — Конечно хочу, может не сильно, но сбитень — это хорошо. Отче говорил, улыбаться и пробовать. Жить. Мы идём на кухню. Там так пряно и тепло. — Я хочу такую кухню… Только на что она мне? Я отправляюсь в новую экспедицию. — Правда? Спасибо, — Линде мои слова нравятся. — Ба говорит, я тут колдовства развела. Ей тоже нравится, — Линда подмигивает, и это так здорово, когда человек с такими яркими зелёными глазами, так умело накрашенными такими яркими золотыми тенями, так запросто подмигивает. — Тебе, какую? — У неё в руках две кружки: чёрная-чёрная, что ночь, изнутри тоже чёрная и золотая пузатая. Как раз для меня и для капитана. Он бы усмехнулся, протягивая мне золотую, а я бы всё равно взяла чёрную. — Золотую. — Оки. Линда разливает на четверых, хватает все кружки разом, а они не хватаются. — Надо ба отнести и Тиме. — Давай я бабушке отнесу? — предлагаю, особо не думая. К тихой ба мне хочется больше. — О, и печеньки тогда! Она не хочет с нами. Говорит, шумные мы. Но мы, если что шуметь не будем, оки? Киваю. — Она стесняется, старенькая уже. — Ничего. Я притворно легко пожимаю плечами, что мне чужая старость. Я беру печенье и чашку не чёрную, не золотую — белую. В коридоре свет уютно рыжий, у ног моих трётся толстый кот бело-черный с рыжим кончиком хвоста. — Привет, кот, — говорю тихо. — Бася, жопа жирная! — ласково-ласково добавляет Линда и кричит, приоткрывая дверь: — Тима! Я крадусь к другой двери. Не разлить бы. — Здравствуйте. — Привет, девочка. Ты Лиза или Тася? Я показываюсь полностью. В комнате бабушки откровенно воняет, хотя полы чистые, и вообще квартира у Линды ухоженная. — Вот это сбитень и печеньки. Я Лиза. — Спасибо, Лизанька! Ты, значит во флоте служишь. Я мнусь с этой кружкой. На столе книжки, блюдце с таблетками, зеркальце, бусы, старая как сама вселенная пудреница. Бабушка стучит по Достоевскому: — Ставь сюда. Я ставлю. —Мальчик у тебя есть? Обычно на такой вопрос я ворчу. Мерзкий вопрос, ну честно. Будто я только для того и живу, чтобы быть частью какого-то мальчика. Но бабушка смотрит нежно, и говорю: — Нет. — А на примете? — Никого, на всем звёздном горизонте. Зато корабль есть. — Корабль! — восхищается бабушка. — Эх, какая ты. Капитанша. — Капитан, — поправляю. — Не жена капитана. Я сама стою на мостике. — Да-да, — соглашается бабушка. — Лана моя, все профессии на по-девичьи переиначивает: психологиня она у меня. Вот и я попривыкла. Ну, иди-иди, капитан. — С наступающим, — вспоминаю запоздало. — С наступающим! — соглашается бабушка, и я выхожу, мягко затворяю дверь, куда аккуратней, чем следовало. На кухне Линда что-то шепчет пирогу. — Пропёкся ты или где? Пирог молчит. —Твой сбитень. — Да, точно. — Я падаю обратно на стул. — Точно не нужно что-нибудь сделать? Я неудобно себя чувствую. — Нет-нет. Пока нет. Сейчас Тима роутер домучает, и пойдем стол сервировать. Он нервный сегодня, дома дерьмо какое-то приключилось, а с билетами, как понимаешь, на тридцать первое негусто. Ничего, без него разберутся. Не будет же он сам котел через леса-поля тащить? Ладно… Ладно. Как сбитень? Давай я тебе погадаю? — Вкусный. — Ты же не считаешь это занятие кхм… нечестивым? — она усмехнулась. — Да нет. Давай! Она снова уходит с кухни. Я осторожно пью сбитень маленькими-маленькими глотками, чтобы растянуть на подольше, чтобы, если что, можно было молчать и пить, пить и не казаться странной. — Фух, — она наигранно потирает лоб. — Стоит убраться и ничего уже не найдёшь. Это новые, — Линда кладёт колоду на стол. Карты действительно выглядят новёхонькими, в них отражаются люстровые лапочки — два белых кругляшка. — Позавчера забрала. Тётки на почте, просто мрак. Смотрю по трекеру — пришло, я квитанцию заполнила, распечатала, прихожу, а эти! Сидят, чаёк попивают, с каким-то дедком свадьбу обсуждают. Я им квитанцию, они мне огромный оранжевый мешок: не разбирали ещё, чё вы приперлись, девушка, раньше вторника… и гундит. Я сдерживаю смех. Почта! — Ну да бог с ними! — объявляет Линда, в глазах её, нахально изумрудных, веселье. — Давай так: я, конечно, ведьма, спорить не буду, но и мой недописанный диплом тоже не просто компиляция википедии и трёх методичек. И посему мантикой пренебрегать не будем и в психологию немного заглянем. Я вытащу три карты, а ты сформулируй вопрос. — Мне говорить? — Можешь не говорить. Вижу — не хочешь. Но себе признайся честно, иначе — пустое. Первая карта — так ты видишь ситуацию. — На стол рубашкой вверх легла первая карта. Просто глянцевый прямоугольник, не более того. — Вторая говорит, что есть на самом деле. — Линда что-то высматривала, листала колоду и, наконец, вытащила: такой же прямоугольник. — Третья даст совет. Теперь мы их по очереди перевернём, и ты расскажешь, что увидела. — Я не разбираюсь в таро. — Этого и не нужно. Проговори, что чувствуешь, а после я истолкую их, как ведьма, если попросишь. — А сразу? — Могу и сразу, но это будет не то. Я чувствую, нужно сделать так, как я предлагаю. — Хорошо. — Хорошо, — повторила Линда, переворачивая первую. Я ничего не понимаю. Какое-то не такое гадание. Она протягивает мне карту. — Это? — тяну в нерешимости. Карты-квадратики, не верю, а почему-то боюсь. — Луна, — бесстрастно отвечает Линда, в её голосе ни подсказок, ни страха. — Это плохо или хорошо? — Сейчас твой черёд говорить, помнишь? Я после вступлю. — Луна, — повторяю. Глянец бликует, можно представить, что это сияние, но это люстра. — Мне кажется, я заблудилась. — Линда смотрит неотрывно и прямо, я никогда не умела так вот смотреть. — Корабль, стальная консерва, плывёт в облаках космической пыли. — На карте такого нет, но, если я замолчу, получиться глупо. Лучше мне говорить. И Линда всё смотрит. В комнате за стенкой треск переходит в шёпот, кажется, Тима смог починить. Скажу и закончим: — Там очень темно и тоскливо. Навигация отказала. На корабле нет капитана, и некому указать направление. Он потерялся и держит курс на луну. — Всё? — Н-не знаю. Пусть всё. Сильно я переврала? — Нет-нет. Суть же не в этом. Давай дальше. Перевернёшь? Я киваю. Она говорит: — Вот эта жрица. Тебе везёт на старшие арканы. — Это плохо? — Возможно, я просто плохо их перетасовала. Не думаю, что это важно. Вторая карта, помнишь, скажет, что есть на самом деле. Первая… — Что как вижу я. — Так вот?.. — Жрица, — я вновь цепляюсь за название, вожу пальцами по тонким краям. — Она мне больше нравится. Она сильная. Не в смысле карта, девушка на ней. Жрица должна быть умной и милосердной, — не то какое-то слово, — божественной? — нет, не совсем. — У неё сильная воля. Она не боится, а если боится… она бы сама встала за штурвал. Жрица чувствует, куда плыть, лететь. Даже в темноте. — Хорошо. — Но не понятно. — Да? А мне показалось. Хм… Знаешь, смотри, она тут чем-то на тебя похожа. — Волосами? — Возможно. Последняя. Помнишь вопрос? — Помню. Где ты, мой капитан? На кухне пахнет сбитнем, за окном стемнело. Переворачиваю. Перевернула. — Она пустая? — Пустая? — удивляется Линда. Вот и ответ. — Брак что ли? — Эм… — Линда считает, тихонько бормоча под нос. Одна, вторая. Шестёрка чего-то, шут. А я всё глажу пустой квадратик. Где же мой капитан? Смешно. Линда вынимает из колоды вторую такую же карту: рубашка как надо, внутри — ничего. Он стоит один у линии прибоя в белом кителе, бьются волны: накатывают, отступают. Пахнет солью, и йодом, и холодом. Пахнет сбитнем и пирогом. Я с лёгким сердцем понимаю: моего капитана некогда не было. — Капитан это я. Спасибо, Линда. Она улыбается. Дальше я как-нибудь сама.

24 января 2021

Примечания:

1 Имеется ввиду вторая космическая скорость — минимальная начальная скорость, которую нужно придать объекту, чтобы тот преодолел гравитационное притяжение 2 Бог в нас (лат.) 3 Мантика — комплекс ритуалов и техник, направленных на предсказание будущего на основе мифо-магической картины мира