Лавандовая Линда

      Начало ноября. Чёрный бархат Самайновской ночи, колготки в сеточку, сегодня их последний раз, крылатая кофта, оголяющая плечи. Я ведьма. Я завтра улетаю домой, чтобы вернуться спустя неделю в холодный ноябрьский город, который не ждёт меня. Нет, не ждёт. Билеты, собранный наскоро рюкзак, что мне нужно? Да ничего не нужно. Когда самолёт с голубенькой эмблемой Победы, заходил на посадочный круг, когда предмосковские болота, сменялись московскими парковками, я чувствовала чем-то нутряным, запрятанным глубоко под зелёным худи: не ждут меня тут, зря припёрлась. Москву прикрыли, заблокировали проездной. Что погуляла, детка? Снова домой улетай. Домой, надо сказать, я приезжала не часто. Ещё прошлой весной дала себе строгое обещание: не проводить в родительском доме больше недели к ряду. Этим мартом и нарушила, застряла на пять месяцев и вот опять вернулась, будто что-то тёмное и огромное как перегоревшая звезда в центре планетарной системы тянет назад. В Москве и жилось и работалось проще: и воздух, и время мне подходили больше. Многоликий город, толпы прохожих, дома и окошки. Ты можешь быть, быть целым миром: этими длинными улицами, мощенными серой плиткой, рассечёнными рыжими фонарями, исхоженными столько раз за мои недлинные три с лишним года; быть прохожими и мостами, быть рекой черной, льдистой, колючим ветром, каскадами дождевых облаков, вечерним туманом, голосом и шагами, своими, чужими. Просто идти и смотреть, быть частью, быть воздухом. И так легко-легко. Мир не чужой, ты — мир. Здесь же нет так. Здесь люди, их меньше, они больше, точно огромные светящиеся сферы, касаются тебя то взглядами, то хохотом, то сигаретным облаком, закутаться бы в мантию, но у меня лишь шарф поверх оранжевой куртки. И старая цыганка в черно-красном платке дергает меня за рукав, предлагает то ли купить то продать золото-симкарты… Здравствуй, здравствуй, дом. Другой, а может и тот же самый самолёт, что неделю назад доставил меня в Москву, сегодня выкинул нас с новеньким оранжевым чемоданом, не замотанным вопреки общей панике, в аэропорту имени Лермонтова прямиком из аэропорта имени Пушкина. Простите, это просто немного смешно. Я набрала и стёрла буковки под постом. Лепить контент для инстаграмма не было сил. Мы с чемоданом перепутали буковку на маршрутке, перепутали и вместо железнодорожного вокзала, откуда к бабушке несомненно ближе прикатили на рынок. Одна буковка! Боже, Лана, первый раз что ли? «223 б», а надо было «а». Раньше эти коварные «б» были маршрутками, а теперь их аж до автобусов повысили. А может, я что-то путаю. Может, просто дело в том, что устала, замерла и потратила на автобусы примерно столько же, сколько бы стоило такси? Теперь ещё и на трамвай надо двадцать один рубль найти. В карман с телефоном медленно сыпались уведомления. «Абонент снова в сети, позвоните абоненту. Абонент просил купить капусту, только свежую, свежую!» «Лан, ты сейчас где?» — прилетело в ответ на сторис с горой. Гора — красавица: вершина снежная фиолетово-синяя, а склоны круглые тонут в тумане, будто и есть одна макушка, парит над городом, а под ней лишь холод да ветра. «У бабушки. В городе». Замерзшие пальцы стучат по экрану, не слушаются, оставляют не те буквы. Автозамена дописывает за меня. Ни хрена не понятно. Но тот, кому надо, наверно, поймёт. «Давай пива выпьем», — Геля понимает немного своё. Мы виделись с ней чуть больше недели назад. Почему бы ещё не увидеться? «Ок», — печатаю я. Трамвая всё ещё нет. Город тонет в белёсом тумане. В зимнем почти не холодно. Не холодно, но зябко. Пальцы левой, вцепившейся в чемоданову ручку, совсем красные и болят. Отпустить не могу. Под ногами лужа размером с город, будто кто-то опрокинул всё небесную воду на корявый асфальт, опрокинул и развязюкал, а что выпарилось, стало туманами. «Возьми паспорт», — добавляю я. Мой где-то в рюкзачных глубинах. А рюкзак я планирую скинуть на бабушкином балконе, чтобы сырым ветром из него вымело всё, всё-всё, всё, всё, всё и чертов вирус, и чертову память, и московские запахи, самолётные запахи и вчерашние винные запахи. Жаль ветром не вытрясти того же из меня. «?» Ах, да. Тут пиво продают без паспорта и сигареты без. Мне гадко хмурится пацанчик в белой рубашечке, школьник, ну огонь. «Куртку застегни, продует», — думаю устало, пацанчик от моего взгляда скисает. Трамвая нет. Стоять зябко. Нужно было идти на Мира, там они чаще ходят или подняться чуть выше и у киоска со слойками ловить «провальную» единицу. Первый автобус ходит как раз от Провала к вокзалу. «Давай часов в семь?» «Да, в семь нормально», — отвечаю. Геля шлет стикер. Я блокирую телефон и сую в карман. Пальцы замёрзли. Из магазинов, из бегущих, завалившись на трамвайные пути, машин льётся и стучит что-то клубное с примесью лезгинки и скорой рези в висках. Наконец, показывается трамвай. Ликуем всей остановкой, безмолвно ликуем, приноравливаясь перетечь с тротуара на проезжую часть. Трамвай подползает, обиженно звеня лихачам, занявшим его рельсы. Ещё чуть-чуть. Чуть-чуть. Будь пустым, пожалуйста. И трамвай слушается меня, раскрывает двери, выпуская на воздух горстку пенсионеров. У трамвая часть кресел серая, а часть красная. Я выбираю красное, я всегда выбираю красное. Чемодан становиться рядом. Кондуктора нет. Оплата при выходе. Город всё такой же. Масок люди не носят. Только бабульки. Я натягиваю свою повыше. За голыми каштанами мелькают нахальные витрины маленьких магазинчиков. Ножи, трусы, арабские духи на розлив, табак, кофе, шаурма. Где-то тут или чуть дальше теперь работает Ромка. Достаю телефон, пишу Ромке. Мне почему-то страшно молчать. Страшно остаться без Гели, без Ромки, без уведомлений, падающих и падающих в холодный карман. Мне страшно вновь зависнуть здесь на полгода. Страшно потерять связь с большим миром. И почему-то хочется, очень сильно и очень болезненно хочется не оставаться одной. И непонятно, я боюсь услышать себя или боюсь не услышать никого рядом, как не слышала там. Трамвай проползает вокзал, и мне становиться тревожно и странно. Ромка не отвечает. Зато пишет Владик. Владик. Что блять за Владик? Владик-тиндер? Владик бывший одноклассник. Ладно, Владик, здравствуй. Выхожу. Асфальт здесь раскурочен настолько, что чемодан приходиться нести, а не катить. Пахнет ванилью и ноябрьской слякотью. Ищу ключи. Я помню, что специально положила их поближе. Поближе, но куда? На общей связке я таскаю и общажные, и бабушкины, и от квартиры в Ставрополе и Ксюнин запасной, периодически подрабатываю у них с Каринэ котонянькой, своему вот ничего не купила. Пойду к Геле, забегу в магазин. Ползу на четвёртый. В доме есть лифт, но я по привычке иду пешком, да и только втором вспоминаю, что он есть. К чемодану я уже приросла. Бабушка спешит открывать, я слышу её тапочки. Открыла. Хочу обнять, но замираю. Сначала в душ и горло прополоскать и выкинуть одежду на балкон. — Привет! — пыхчу из-под маски. — Привет, Ляночка! — Я сначала помоюсь, потом обнимашки. Маску я тоже пока не снимаю. Бабушка понимающе кивает. Мы не виделись где-то неделю. Маму же я не видела с июля. Вылезаю из ботинок. Под ноги сразу бросается кот. Ну как эту морду можно не почесать? — Басенька, — тяну и тут же одёргиваю руку. Мыться, сначала мыться. Бегу на балкон с чемоданом, курткой, рюкзаком. Кидаю всё там. И закрываюсь в ванной. Тру и тру руки. Тру лицо. В шкафчике стоит профилактический, оставшийся после летней ангины раствор для полоскания. Не знаю, есть ли в этом толк, но полощу горло и только потом выдыхаю. По глупой мартовской привычке стираю маску антибактериальным мылом и вешаю на сушилку. Одноразовую. Вдох, Лана. Выдох. Вдох. Смотрю на свою взмыленную, красную морду в запотевшем зеркале. И снова вдох, Лана, и снова выдох. Тушь не смылась, зато брови разлохматились и торчат. Вдох. Наконец, стянула штаны, стянула толстовку, колготки и трусы и лифак и залезла теплыми пятками в холодную ванну. Кран шипит на меня и плюётся горячим. Самолётная одежда одним тугим комом отправляется в стиралку, а я, стерильная на сколько возможно, заворачиваюсь в халат и шлёпаю в темную комнату, и падаю на кровать. Я чуть прикрыла глаза, из-под ресниц, густо накрашенных лиловым, я так долго искала эту тушь, мир тоже кажется лиловым, кажется волшебным, но внутри меня темно и пусто. Перед отъездом я вывалила все мои вещи из общажного шкафа на общажный пол, и рылась, рылась в этой куче, в этом гнезде пёстрых шмоток, а после натолкала две большие ашановские сумки, такие зеленые из химического волокна. Одну отперла в благотворительный фонд, у них была услуга вывоза из дому – обратная доставка, как она говорила. Обратная, как операции в математике. Обратное обращает ваши деньги в вещи, ваши вещи - в хлам, вашу дружбу - в память. Но вызывать человека из фонда в обшагу… Мне с одной стороны было стыдно, совершенно иррационально, стыд вообще штука бестолковая, тормозящая, а с другой, мне хотелось, прямо по-настоящему хотелось пройтись с тяжеленой сумкой по ноябрьской слякоти, чтобы под ногами гадко, чтобы рукам холодно, чтобы полный ворот ветра, чтобы самой, чтобы очиститься. Вторую сумку я отнесла на переработку в ближайший ТЦ. Я выкинула старые конспекты, оттащила стопку книг на буккросинг, себе же ничего не взяла. Выкинула помады, выкинула кисти для макияжа, выкинула залитую вином монополию. В комнате стало чисто, стало пусто на моей стороне, а вскоре и меня там не стало. А потом вместе с рюкзаком, паспортом, толстой стопкой масок и двумя бутылками полусухого поехала к Ксюне и Каринэ и напилась до мутного рубинового беспамятства, но встала по будильнику и восемь уже тряслась в метро. Не хочу идти к Геле. Не хочу. И пива не хочу. И вообще ничего не хочу. Разве что лечь и лежать, лежать, лежать, пока зима не закончится, пока не схлынет вторая, третья волна, пока не…, пока, пока, пока… Вчера я убежала из общаги. Сегодня из Москвы, как Лермонтов …из севера милого в сторону южную… «Прости, Гель. Я не могу», — отправлено. Шикарно. Теперь можно лежать. Лежать. Лежать. Лежать и лежать. На кровать прыгает Бася. Теперь я точно не встану. Бася мурлычет и тычет жирным чёрным рылом мне в подбородок. Скотина моя! Басенька. И вообще, это была очень плохая идея идти пить после самолёта. Тем более я и вчера пила. Сопьюсь ещё. Интересно, это кому-то помогает? «Басенька, котья жопа», — рассказываю я ему. Бася согласен. Геля ответила. «Ок». За стенкой у соседей бурчит телевизор, льётся вода — бабушка что-то моет. Мне по-хорошему стоило подойти и вымыть самой, для этого, ведь для этого я и приехала, но я не могла, никак не могла, совсем не могла, не могла сковырнуть себя с кровати. За окном темнело. Темнело. Могучим усилием воли я сгоняю Басю и поднимаю всё же себя с кровати, включаю свет, ищу носки. Нашлись, надела. Геля больше не писала. Как была в носках и халате, я прошлёпала на кухню. Бабушка стоит у плиты и под бабушкиным взором вода в кастрюльке закипает быстрей. — Бабуль, — протянула я, — ну ты чего? Она обернулась, она улыбнулась мне тепло-тепло и покачала головой. Скользя в носках как на коньках, я подъехала к ней, обняла, вдыхая запах варящейся без моего участия картошки, лекарств и мыла. — Ляна, — нежно-нежно произнесла она. — Ляна. Город таял, залитый до неба безлунной зимней чернотой. Казалось, за окном ничего не было, казалось снаружи тоже пусто и тоже темно. Но пустоту, Лян, можно заполнить, а в темноте отдохнуть. *** Утром мне написал Ромка. Ромка был мне почти братом, а временами почти сестрой. Однажды даже он разрешил мне себя накрасить. Ромке шло. Ромка звал учить в кофеенку. Он так и написал: «Приходи в кофеенку, вторая чашка за счет заведения». «Вторая?» — уточнила я, отправляя подозревающий стикер. «2», — скинул он и добавил, что иначе разорится на мне. Ромка после девятого пошёл учиться на дизайнера, закончил, разумеется, раньше меня и завис. Поступать дальше он боялся, а может чувствовал, что после местной шараги на бюджет не пройдёт, и вот уже второй год прыгал с работы на работу: то в мебельном два месяца проторчит, то на фрилансе полгода, теперь вот кофеенка. Кофе надо сказать здесь намного дешевле. Я отправила ему что-то смеющееся и попыталась встать. Я сегодня уже вставала в половину восьмого приготовить бабушке завтрак — крепкий сладкий черный чай и овсянку, напротив не сладкую, а ещё в пять, потому что в доме отрубили свет и наш добрый сосед с шестого, решил нам об этом сообщить. Спасибо ему, спасибо ему огромное! Раньше, года три назад бабушка была… была… боже, дай памяти… Я уже думаю как бабушка… Типа жэка, но другие буквы… ТСЖ! Нет, не так... В общем, жильцы стекались к ней по всяким бытовым вопросам вроде протекающей в ливень крыши и уборки лестничных клеток. Честно говоря, я не знаю, чем она там занималась, но занималась многим, с её характером и хваткой была почти королевой-матерью. Без её королевского, её материнского участия дом осиротел. А добродетель этот, видимо, притащился к нам по старой памяти, но вместо бабушки в дверях застал меня, с торчащими точно дикообразьи иглы дредами и в Ромкиной майке с Кролем и Шутом, и в красных кружевных труселях. О штанах в пять утра я не думала, штаны это всё-таки очень сложная мысль, особенно, когда за окном темень, а в кровати тепло-тепло, и чьи-то кулаки дубасят по входной. Бабушка решила — пожар, но оказалось прозаичней — идиоты. Оставлять бабушку надолго было тревожно. Хотя сама она чуть ли не выпихивала меня из квартиры, ей, наверное, казалось, что Ромка мой жених или почти жених, или я сама пока не понимаю, что он мой жених, но они, Ромка и бабушка, всё уже давно решили и ждут. Я наказала ей звонить, если что и если ничего тоже звонить, как вчера, и пообещала вернуться к обеду. К двум. Когда я была маленькая, мы с бабушкой всегда садились обедать в два, потому что в два начинались мультики. А потом мы переехали в Ставрополь, а потом я поступила и переехала ещё раз, и мультики эти уже не показывают. По-моему, теперь никакие мультики там не показывают. В кофеенку я намерено шла медленно. Если бы дала себе волю, город под моими высокими ботинками уже закончился и не к кофейне я бы пришла, а к полю, что за Скачками. Там же есть поле? У нас везде либо лес, либо поле, либо гора, а в редких случаях Подкумок. У Подкумка сейчас грязно. Боже, будто меня когда-то останавливало! Кстати, о полях, вот и тот бугор — Горапост, к которому я вчера выперлась, а шла благопристойно в торговый центр к Владику. Школьный Владик предложил посидеть в маке. Предлагал он это с таким пафосом, будто посидеть в маке это как сходить в ресторан на шестьдесят девятом этаже в Москва-сити. Мы с ней, кстати, в прошлом году за день до экзамена ели среднюю пиццу за двести пятьдесят рублей там же. Правда, не в ресторане, я вообще не очень-то знаю, какие там рестораны. Но Владиково предложение… он будто на свидание меня позвал. Владик-Владик. И про тиндер ещё рассказывал, а я мало того, что опоздала, так ещё и явилась в худи и в грязных ботинках. Да, Горпост, из-за тебя. Я погрозила пальцем горе. С одной стороны стройка, срач и дорогущие коттеджи, с другой - кладбище. Боже храни гугл-карты. Владик не обился, но разочаровался. Ну что поделать, Владик, я разучилась оправдывать чужие ожидания и тебе бы тоже не помешало. Обратно мы поехали на трамвае. В трамваях теперь можно картой платить. Технологии! Владик втирал мне что-то про вписку, на которую его не позвали, а я смотрела, как в трамвайных окнах из-за домов прорастают горы. И мне было неплохо, но пусто и сыро как-то. Воздух за пределами маленького трамвая был сырой и белый. Всё кругом было белым и сырым, и пустым, и холодным, только мерзлая земля в окурках чернела за бортом. Я выскочила на Сорок лет и почти задохнулась от ветра и яркости. Белый, белый может быть очень ярким. Белый — это почти снег, но снега здесь ещё не было. Белый — это как начало. Может быть, я смогу если не забыть, не заменить, но пережить. Как приехала, сразу захотела к Геле, потом к Владику, теперь к Ромке учить. Если бы можно было заменить одного человека другим… Нет, ну можно вообще-то, а её нельзя. Я не смогу, не смогу, как бы ни пыталась заменить её Ромкой или Гелей, или уж тем более Владиком. Владик — это вообще какие-то отчаянные меры. Пиздец товарищи. Нужно будет, как дойду — сразу сделаю, отписать её от себя в инстаграмме, отписать и закрыть аккаунт. Тогда можно будет сделать. Нужно это просто взять и сделать из этого пост. Пусть Ромка лайкает. Ромка меня всегда лайкает. Без неё под кожей такая дыра, дыра от которой и темно, и холодно, и кажется все хорошее в неё как в водосток тянет, тянет-тянет, а потом ухает в трубу и на третий, на второй, в канализацию. И писать терапевтке страшно. Я не писала ей полгода, пропала наглухо с радаров, а теперь страшно. Сама-то знаю, умом знаю — надо написать, когда вот так стопорится, когда вот так ухает — надо писать и назначать сессию, пусть в зуме, онлайн тоже работает. Я очень тяжело переживала разрыв. Да кто вообще легко переносит разрывы? Что разрыв? Пф, да как за кофе выйти! И ухмыляется. Мне латте. Я толкнула стеклянную дверь кофейни. Стеклянную и тугую. — Привет, Ромк! Мне латте. Какие у тебя сиропы есть? — Мм… — тянет Ромка. — Привет. Ты чего бодрая такая? — Какая есть! — я улыбаюсь изо всех сил, но Ромка всё такой же хмурый. — У тебя со скольких смена? — В девять открытие. В восемь надо быть тут и протирать кофемашину. Но знаешь, из нововведений, хозяин получил лицензию на алкашку. Теперь у нас есть пиво. — Но вы же кофеенка? — повторяю я за Ромкой. Ромка шуршит своей протёртой кофемашиной. Перед ним высится батарея сиропов. Мята, лаванда, орех. — Ага. Вот. Я тебе лавандового добавил, — он ухмыляется. Ему очень нравиться «Лавандовая Линда». Лавондовую Линду мне она придумала. И теперь я её отпишу. Почему-то ей показалось, что Линда, как та докторка из «Люцифера» — Спасибо, Ромк. — Вздыхаю. — Даже не знаю, радоваться мне или злиться. — Радуйся, Лян. Кому-то надо радоваться. «Надо», — думаю я, вытаскиваю карту из кармана. В кофеенке пусто. На улицах пусто. Я б сказала, что город вымер, но нет, он всегда был таким. Всегда-всегда. Через час через два станет живей, в обед добавится школьников, а к вечеру… — Я принесу! — сказал Ромка, отбирая кружку. — Разольёшь ещё. Там вешалка. Там. Где сядешь? — А где розетка? — Там. — Машет рукой Ромка в сторону углового столика. — Значит там. Я с ноутом. Нужно шпоры набрать. — А сдавать тоже онлайн будешь? — Онлайн, — я кивнула. — Теперь всё онлайн. И злость её, и злость моя стали дистанционными. Может так легче. Может, отвыкну немного? Хватит, Ляна, хватит об этом думать. Хотела отписать и закрыть аккаунт, так давай, отписывай и закрывай. Вешай куртку. Вот так на крючок за петельку. За крючок на петельку. — Ромк? — Мм… — протянул он, снова за стойкой. Бейджик криво, рубашка белая, поверх черно-зелёный фартук, волосы в жидкий светлый хвостик собраны. — Так где розетка? — Под столом, сдвинь штору. Она выставила сторис из кальянной. Мы не отписывались друг от друга, не выкидывали из друзей вконтактике, даже лайкали посты первое время. Потом она перестала постить. Мы как и не ссорились, просто замолчали и исчезли, оставаясь в одной комнате. Безумие. Звонит бабушка вовремя, как мы и договаривались, говорит не спешить. Я соглашаюсь и чуть не роняю кружку на ноут. Ромка сердито зыркает. Допиваю кофе, добиваю десятый вопрос. Всего вопросов двадцать семь. Тринадцать на сегодня, четырнадцать на завтра. Кофе у Ромки съедобный, но не сказать, чтоб очень вкусный. Вторую бесплатную брать не буду. Уйду, как и хотела через три вопроса. Вообще чувствую себя немного преступницей, ковид всё-таки, а я по кофейням шастаю. Но дома не работается, а только бесполезно вздыхается, ходится из угла в угол. В квартире углов больше, чем в общаге и кажется, легче, но по факту так же. Меня шатает из города в город, я всё бегу, а от кого не знаю. Наверно, от неё. Ромке я не говорю. С Ромкой мы говорим об искусстве, о загадочном и безденежном пути художника. Я тоже на самом деле считаю себя художником, хотя я не художник. Я рисовала в школе, все дети рисуют, многих, как нас с Ромкой сдают в художку, но потом мы переехали в Ставрополь и я пошла в бассейн. «Ты хорошая, Лян. — Говорю. Кто б ещё мне это сказал. — Ты красивая. И талантливая, ну честно. Поёшь здорово, и гадаешь, и блог у тебя. Пусть маленький, живой, главное, живой, атомсферно-ведьминский. Ты умная, чего бы себе не придумывала. Глупая бы так не училась, и с дипломом так бы лихо не расправилась. Тише, Ляночка. Ты классная. Слышишь. Я вот люблю. Этого мало? Да вроде бы хватит». Мать считала меня злой и нелюдимой, а отец попросту ебанутой. Он так и говорил: ебанутая. Он хотел, чтобы я, раз всё-таки девушка кавказская, наполовину паап, наполовину, была кроткой, тихой, удобной, задвинул в уголок и хорошо, и не мешает. Чтобы выскочила замуж да пораньше, и больше на горизонте алиментов не появлялась. Маму он бросил, потому что клуша. Моя красивая, моя смешливая, моя самая-самая мама просто была доброй, прощала ему безделье, запои, слишком много ему прощала. А года через два, когда папа слился с наших горизонтов, приказала мне никогда, ни за что, никого. Квартира была, в которой мы жили была куплена на мамины деньги. Мама продала свою там, и купила нам здесь. Бабушка сначала была против, потом согласилась. Согласилась, когда собственником в документах стала мама. Маме тогда было почти как мне сейчас. А через год у неё родилась я. А через десять, мы уехали в Ставрополь.

***

На следующий день я снова пришла к Ромке. В кофейне готовиться было проще, здесь я действительно готовилась, а не пялилась в стену, растекаясь по стулу от лени и бессилия, или не растекалась, а наоборот сидела одним натуженным комком, точно товар с китайского сайта, запихнутый в невозможно узкую коробку тела, все мышцы ныли. Спала я так же, спала часов по десять, но не высыпалась. Закажу сегодня что-то не кофейное, чай-латте, к примеру. — Ромк, у тебя есть чай-латте? — Чего? — Ну пряный… — Неа. Такого в меню нет. Кофе не хочешь? Могу корицы насыпать. — Давай какао с корицей. Нет. С перцем! — Да вы гурман! Мм… Не знаю, правда как-то пробить. Да и перец… А не, был где-то… Я скинула рюкзак на мой столик. В этом таком чужом, таком не моём по духу, по цвету городе появилось что-то моё. Бабушкина квартира была бабушкиной, из всех своих детских вещей: из комнаты стола и кровати, из дорожки от трамвая к школе, из детских приятельств, кафешек, любовей я выросла. А кафешку — синюю стекляшку пиццерии снесли в прошлом году, за нарушении каких-то норм. Говорят, владелец плакал, смотря как бодрые рабочие сносят-выносят-вывозят его двадцати-? пятнадцати-? я, правда, не знаю скольки-летний бизнес. Я помню, что в прошлом году в последние праздники легконогая проскочила по бульвару мимо остова его, моего прошлого. Урчала кофемашина, гудел, просыпаясь мой старенький ноут. За окнами начиналось что-то дождливое, что-то склякотно-серое, разбелённое туманом, дымной ватой осевшим на Машуке. Где-то в задней части черепной коробки чуть выше шеи, чуть ниже затылка ныло ржавое, тяжелое, корявое не-боль, не-обида, не-тревога, какая-то мутная пакость, к которой и слова не могу подобрать, только имя, её, её! Чьё ещё? Имя. Подошёл Ромка, подошел с чашкой, поставил на столик. Бряцнула ложка. Ромка упал на соседнее кресло, пошарил в карманах, нашёл, погладил указательным пальцем тонкий бочок смартфона — сканер отпечатка и сунул мне под нос холодный экран. Руки у Ромки почему-то дрожали. — Ой, — буркнул Ромка, заметив, что с экрана на меня смотрит сплошная спящая темнота. Сам же, наверно, и заблокировал, пока под нос пихал. Ладно, чего я злюсь-то? Почему я злюсь? Ромка выглядел нервным, длинные пальцы двигались дергано, на фартуке брызги моего какао. Телефон тупил, не желал так же лихо, как в первый раз распознавать отпечаток, Ромка злился. — Ромк? Наконец у него получилось. Ромка вздохнул почти радостно и заботливо прибавил мне яркости, сам он все смотрел да и слушал на минималках. Даже в кофейне в его смены музыка играет тише. Отъехала вверх панель настроек и значков и на экране проступило бледное, видно высветленное не самым удачным фильтром, девичье лицо с разительно красной помадой на и без того пухлых губах. «Свои?» — глупо подумалось мне. Кроме помады на ней был черный бирет и бежевый, вытянутый в белую блеклость свитер, остальное не уместилось. Бирет, свитер, огромные губы с разительным красным очень шли ей, как и толстая чуть растрепавшаяся коса, интересно, как долго она добивалась этой «небрежности»? И, господи, какие волосы! Не то что Ромкин хвостик — жидкое золото, белое золото. Был бы то тиндер, свайпнула б вправо. Ромка выжидающе глядел на меня. — Ромк, — вздохнула я, — я диагнозы по аватарке не ставлю. И привороты тоже нет. — Это Лиза, — обиделся Ромка, но сразу пояснил: — моя сестра. Двоюродная. Дочка дядьки. — Понял, — кивнула я. Привороты не в тему. — Так в чем дело? — Ммм… — протянул Ромка и завис. Я тыкнула пальцем в экран, чтобы не гас, и, кажется, начала вспоминать. Лиза. Та Лиза, которая поступила в Питер. Они могли бы вместе уехать, но Ромка решил подождать, а Лиза хоть и младше, хоть и девчонка, что особенно досадно для Ромкиного дяди-её папы, решила и уехала. Так она мне ещё больше нравиться. Но это не тиндер, не тиндер. — Это питерская? — А? — не понял Ромка. Он явно ждал от меня чего-то более волшебного? Я же ведьма… Ох, Ромка. — Фотка питерская? — Мм… — Он забрал телефон себе, нажал, вышел, отлистал. — Начало октября. Новее нет. Это она с выставки маме в ватсап кидала, а мама мне. — Ты же не хочешь, чтобы я погадала? — на всякий случай спросила я. Ромка замялся. — Ромк, я не такая ведьма. Ни порч, ни приворотов. — Она моя сестра! Я ж сказал, — он поник. — Я помню, Ромк, я шучу. — Неудачно. — Так в чем беда? Он вздохнул. — Не знаю. Я просто… Я за неё боюсь, Лян. Она с этой пандемией… с дистанционкой… Дядя тот ещё пидор, на самом деле. «Тот ещё пидор», — повторила я, вспоминая фотки дяди со свадьбы, где он в рубашке в мелкую синюю точку, в синих штанах, с красным ебалом… Я бы с таким встречаться не хотела. — То есть он нормальный, но часто перегибает. А Лиза… она не такая как мы… то есть не такая как он… В общем, ей сложно. У меня ты есть, ролевые, Серый, а у неё какой-то странный канал в телеге на полтора человека. И всё. Я смотрю иногда. Она фотографирует здорово. Но тексты, особенно последние, те что после ноябрьских — сюрр. И все про какого-то капитана. Будто она шляется по нашим ебеням с каким-то мужиком. Или не шляется. Или шляется, но одна. И она, как и ты, с подругой рассталась. Меня резануло. Не знаю, что точно, а больно пиздецки. Но я натягиваю на свою каменную морду улыбку и спрашиваю: — Ты говорил, она в кораблестроительном учится, может это ну сюжет такой? Метафора? — Может. Лян, — он редко называл меня по имени, а теперь аж два раза, — ты ж психолог. Глянь, а? Если дядя узнает — ей пизда. А если не узнает… Не знаю. — Кинь ссылку. Ромка кивнул. Всхлипнула дверь, всхлипнула и отворилась, в кофейню протиснулась девушка с желтым рюкзаком, из рюкзака, точно подглядывая, торчал кончик еловой ветки, от девушки пахло хвоей и холодом. Щеки её раскраснелись, на розовой шапке-повязке поблёскивали снежники. Неужели к нам заглянула зима? Ромка метнулся к стойке. — Там снег пошёл? — я не могла смолчать. Девушка робко кивнула, глянула с укоризной на свои грязные ботинки, точно не уверенная в праве стоять на белом Ромкином полу, но всё же проследовала к витрине. — Добрый день! — поздоровался Ромка бравым голосом всех барист мира. — Здрасьте, — буркнула девушка едва слышно, и попыталась прокашляться и попыталась бесшумно. У меня тоже на холоде часто пропадает голос. Мне захотелось ей улыбнуться. — Латте, — попросила она и добавила: — Картой. Мой ноут уже успел уснуть, а ручка укатиться.

***

После Ромкиной исповеди мне нужно было подышать. И так по пунктам. По пунктам мне думать легче. Тревога думает, что я занята и отказывает. Иди на хер, тревога. По пунктам. Во-первых, меня обидело и даже несколько напугало, что Ромка отчего-то решил, что я настоящая ведьма, точнее не ведьма, а гадалка, гадалка с тв3 или из "Битвы экстрасенсов". Её показывают ещё? Боже, Ромка неужели ты в это веришь? Веришь, что можно нашептать пару слов на окрапленный святой водой платочек и все наладиться. Веришь, что я могу по фотографии исправить чью-то жизнь. Обычно люди начинают в такое верить, когда совсем жопа. Или я произвожу такое сильное впечатление ведьмы-решалы? Во-вторых, это сранный пассаж про подругу. А в-третьих, зачёт скоро и меня потряхивает. Но канал всё же надо полистать. И в магазин нужно зайти и в аптеку. Я просто тяну время. Медленно смеркалось. Вечер накатывал тихими розово-сиреневыми волнами. Гора пряталась в туманах. Гора молчала. А я смотрела и смотрела на неё, оскальзываесь на мерзлых листьях и жирной декабрьской грязюке. От вокзала ехал трамвай, ехал старый, единичка. Трамвай следует на мясокобинат. Телефон колол в бедро. Владик скидывает мне стихи. Свои. Какие-то пошлые кривые, сдобренные пускающими слюни эмоджи. Я говорю, что не люблю стихи, потому что духу не хватает написать: дерьмо, Владик, это дерьмо. Зачем он мне их скинул? Стихи явно с подтекстом, с подкатом. Ну заебись, Владик. Владлик поясняет, что хочет звучать правдиво. Это скорее гадко чем правдиво. Смахиваю Владиков файл и на экране снова вырастает гора. Я люблю гору. В бабушкиной комнате её отлично видно из окна. Раньше невозможно долгие десять лет назад это была моя комната. Теперь бабушка целится на гору и мигающую бойким триколором вышку тоненькими усиками телевизионной антенны. Телевизор она смотрит не часто, больше читает. У неё смарт и моя подписка. Даже не семейная. Я смотрю свои пиндоские похабности с субтитрами, а она… А что она смотрит, я не знаю. Дважды в неделю я прихожу к ней с печеньками и мы включаем мультик. Мы пересмотрели весь старый Дисней, хором проплакали «Головоломку», на очереди трилогия Томма Мура. Хочу пересмотреть перед выходом третьей части. Это здорово, но всё равно немного тоскливо. Я пытаюсь заново собрать свою рассыпавшуюся жизнь, и мне не хватает деталей. Я пытаюсь слепить старое из нового, приготовить роллы из колбасы, огурца и гречки и удивляюсь ещё, чего ж не выходит. Я вообще-то люблю стихи. Меня часто носило, ещё до пандемии и первого, второго, хрен-знает-какого локдаунов по литературным вечерам, по ярмаркам, тематическим кофейням и антикафе. Последним стал Самайн и колготки в сеточку. Но у календаря уже почти декабрь. Дело медленно двигалось к Рождеству. Город лениво преображался. Как умел. На фонарях вырастали гирлянды, на площади короб под пластиковую ёлку. Всё это, если честно, удручало. Отчаянно хотелось prosecco и сезонный кофе из Cтарбакса. У нас был один любимый. По большей части там сидели студенты Вышки, высшей школы экономики. Мажоры, как она говорила. Она почему-то считала их всех мажорами. Многие у нас так считали. Завидовали. До Вышки нам всем не хватило баллов. Мы распиздяи, а не олимпиадники. Но у меня есть шанс пробиться туда в магистратуре. А главное, у меня есть наглость податься туда в магистратуру, у неё нет. Забавно, что даже в собственных мыслях, куда ж интимнее? я не зову её по имени. Не могу даже вставить гоголевское А. Гражданка А. Боярыня А. Нет, ни гражданка она, ни боярыня. Моя бывшая подруга. Моя бывшая. Бывшей девушки у меня никогда не было и бывшего парня не было. Были случайные, пёстрые, быстрые даже не отношения — дейтинги. Тиндеровские и бадушные мэтчи, барно-концертные улыбки, выросшие в поцелуи и халявное бухло. Иногда бухло покупала я. Тематические кинк-пати, теплые кадлы . Никогда не говорила, что я отсюда. На втором курсе даже перекрасила брови сначала в жёлтый, а потом в синий. А потом дреды. Дреды стали лучшим решением моей жизни. Вторым после переезда и поступления. Странно, как минимум странно, думать о Страбаксе, Вышке, кадлах и групповой терапии, сидя в трамвае, который, сука, следует на мясокомбинат.

***

«Как праздновать будешь?» — спросил между всем этим бредом замученный Ромка. Ему очень хотелось ещё раз поговорить об этом, уточнить, объяснить, углубить, оправдаться. У меня же не было сил. У меня зачёт скоро-скоро. И вот теперь бабушка эхом: — Ёлку-то будем ставить? Я пожала плечами. Ни ёлки, ни салатов, ни президенсткой речи мне не хотелось. Не хотелось ехать в Ставрополь, не хотелось идти к Геле. Почему наши отношения стали не дружбой, но какой-то обязанностью? Мне следовало слушать Гелю, мне следовало писать Геле и даже звонить иногда, придумывать почему я не нашла ни парня, ни жениха и почему вместо того чтобы искать то учусь, то грущу, то вот на татуировку опять записалась. Лучше бы ноги лазером сделала, а то ходишь как… Геля будет уже второй в этом исчезающем списке. Я то ли дружить не умею, то ли не умею с девочками. Самое печальное, что праздновать действительно надо. — Будем, — всё же киваю. Будем, конечно, будем. Я только соберу себя в кучу, а что отваливается — огоньками примотаю. — Кислая ты, Лян, — бабушка покачала головой. — По Москве тоскуешь? — Мм… — мычу, тяжело как-то. Только и могу что мычать. — Бабуль, я… — Ну-ну, Ляночка. Давай чая выпьем. Я поставлю. А в Москву ты вернёшься ещё. Схлынет эта зараза чуть-чуть. Не вечно ж ей держаться. И будет у тебя жизнь, такая как ты хочешь. — Знаю, бабуль. Я сама чайник поставлю, ты сиди. Бабушка кивает, но идет за мной и, пока я вожусь с чайником, спрашивает: — Не приболела ты, а? Я мотаю головой и проливаю, а потом долго-долго скрябаю спичкой по коробку. — Просто грустно. — Тогда погрусти, Ляночка. Иногда надо и погрустить, а я с тобой посижу, чтоб не скучно было. — Ба… — только и могу я сказать, замираю от нежности. Я ведь отвыкла уже. — Я с подругой поссорилась. С соседкой. С А. — я запинаюсь на её имени. — Она тяжело с парнем расходилась. И я её поддерживала и очень устала. Она с ним снова сошлась. И снова там жопа какая-то. И снова я слушаю… А потом я на квартирник пошла, а ей не сказала. Она тоже хотела. Я, оказалось, обещала ей, что если пойдём, то вместе пойдём. Но мне нужно было пойти одной, потому что я устала. Устала от её любви, будто это моя собственная. И мы больше не общаемся. Просто молчим. Но перед тем как начать молчанку я назвала её ребёнком, а она меня циничной сукой. Чайник принялся свистеть. — Ну что ж, Лян, так тоже бывает. Помиритесь может ещё? — Я не хочу мириться, бабуль, я правда устала. Мы в не первый раз так в молчанку играем. И всегда по похожему поводу — я слишком холодная, я всё время чего-то не додаю, хотя отдаю, кажется, всё что у меня есть. Всё, да не то. — Эх, — вздыхает бабушка. — Наливай чаёк. Бабушка не будет учить и ругать не будет, за то я её больше всех на свете люблю. — Наливаю. — А мультик сегодня смотреть будем? — Не будем, — качаю головой. — Мне завтра полдиплома защищать. И курсач надо скинуть. — Ты уже сдала? — Сдала. Она правки прислала. У меня где-то в формуле буквы поплыли. Я уже исправила. Но жду пока Каринэ проверит, и мне надо её посмотреть. Давай завтра со спокойной совестью? — Да как удобнее, Ляночка, — соглашается бабушка. — Мне-то куда спешить? Пей чаек пока. Сдашь ты всё. — Сдам, — повторяю для уверенности. На кухоньке тихо и в городе тихо. Снег лежит белый-белый, будто настоящая зима. Мы молчим и так тепло от кружек. Возвращаюсь в комнату, включаю ноут. Каринэ прислал файл, но вместо курсовой я открываю телеграмм. «Я прорастаю в камень». Где-то я это уже слышала, но где вспомнить не могу. Листаю к самому началу. Первая запись «Суд» была опубликована двадцатого ноября. Это не канал новостей или книжно-сериальных отзывов, скорее дневник. Я читаю и тону. Буквы щерятся на меня с затемненного экрана. Тёмные ветки качаются, рассыпают росу и туман. Лизин город чернее, злее он пахнет сыростью и безнадёгой. Лиза не поэт, но её тексты гораздо больше похожи на стихи, чем Владиковы замудрости, сдобренные облизывающимися эмоджи. Мне звонит Геля и долго-долго-долго рассказывает, как она ходила на эпиляцию, а он, конечно, ничего там не брил и похоже, что не особо мыл и на латекс у него аллергия, и кончил он внтурь и пришёлся бежать за средствами экстренной контрацепции, а у тебя, Лан, что там с Ромкой? Но я дышу, глубоко всеми тремя третями легких, так что аж немножко кружиться голова. Ромке давно пора найти хорошую девушку, которая будет мотивировать его выбраться из барист. И тебе пора… Я дышу. Дышу, вдыхая прямо в мышцы живота. Вдох. Вообще-то она права. Каждому нужен рядом теплый человек, который будет говорить: ты молодец, ты сможешь, люблю. У меня такой человек я, у Лизы — её капитан, которого может и нет, но у него голос есть. Мне тяжело слушать Гелины нотации, потому что я не просила нотаций и Ромка явно не просил, чтобы его жизнь разбирали по косточкам и потом в устной форме вердикт. Может, я действительно не умею дружить с девчонками? Нет, Гель, не приду. Буду праздновать с бабушкой. Дышу. Дышу и открываю курсач. Правки Каринэ — это высшая степень любви и сарказма. Всё что мне нужно сегодня это правки Каринэ. «Люблю» — пишу ей спустя полчаса. «Ссу», — лаконично отвечает Каринэ. «Сдадим», — уверяю я. — Бабуль! — кричу через комнату. — Мне Тима написал. Говорит, что они с Тасей хотят с нами праздновать. Божится, — так прям и написал, — что не ковидные. Даже ПЦР сдали. И обещают перед приездом сдать. Что им ответить? — Зови, — так же кричит бабушка. Квартирка у нас маленькая, а слышимость отличная. Думаю, и соседи уже всё о Тимке и Тасе выяснили. — И спроси, — добавляет злорадно, — когда он предложение ей делать будет. — Так точно! Тим негодует. Я хихикаю. — Ба, а они тридцатого в ночь приедут. Точно нормально? Я могу послать. — Пусть едут. Все веселей. — Ба, а можно тогда… — Не ну глупая идея, очень глупая, — Ромку позвать с сестрой? — говорю, а подумать не успеваю. В голове щелкает точно на место детальки становятся. Нам нужен праздник. Нам всем нужен праздник. Мне нужен, Ромке, Лизе и Тиму с Тасей и бабушке нужен. — Зови-зови, Ляночка. А вот и позову. «Я приглашу её в кофейню. А ты поговоришь», — предложил Ромка. «Ну ок», — написала я. Просто поговорю. Поговорить с девочкой-Лизой может быть даже интересно. Ладно, да, Ромка, мне интересно. Интересно. Любопытно. Люблю, что со мной сделать, совать нос в чужую жизнь. Люблю странных людей. И Ромку, чтоб его, люблю. Лиза действительно пришла в кофейню на следующий день. Мы с Ромкой ждали её утром, она пришла после двенадцати. Кажется, в это время у неё были сессии у психотерапевта. Каждый вторник она приезжала в город и после сессии заглядывала к Ромке. А Ромка дурак, всё предлагал ей вина. Видимо, алкашка продавалась хуже. Я покрутила своё отпитое наполовину тёмное пиво. Радуйся, Ромка. Вот уже второй месяц я превращаю свою стипендию в твою зарплату. Но после зачета, прочитанного и защищенного на пятёрку литобзора можно. Лиза повесила своё серое пальто поверх моей безудержно оранжевой куртки и села через стул от меня. Лизе было примерно, как мне, ну может меньше на год. Хотя выглядела она не старше четырнадцати. Низенькая, светловолосая, глаза огромные синевато-серые, как волны северного морюшка. Было в ней что-то от диснеевской русалки и от толкинской эльфийки, а от человека — мало. Кто бы говорил, конечно. Не мне с моими дредами её судить, ох не мне. — Это Линда! — объявил Ромка. — А это Луиза. Мы с Лизой глянули на него одинаково грозно. — Ага, Лавандовая, — вздохнула я. Ромке очень нравилось дразнить меня лавандовой линдой, лавандовой ведьмой. — Он вас сдал, — подразнила я в ответ. Лиза смотрела на нас как на двух идиотов, и я её понимаю. Ромка выдал очередную глупость про ведьм и пиво. Боже, Ромка мы здесь не за этим. Лиза спряталась от нас за чашкой. План трещал по швам. Ромка тревожно поглядывал на нас через стекла бокалов. Если он ещё раз назовёт меня ведьмой, я его тресну. Я улыбнулась Ромке широко и злобно. Ничего он не понял. — Хочешь Новый год с нами отпраздновать? Немного пирогов и пунша. Я, честно говоря, устала от этого города и от людей. — Что-то меня понесло. — Хочу сделать, то чего никогда не делала. Советую, кстати. — Понесло. И пиво всё уже.— Всегда так поступаю, когда не могу выбраться. — Я допила последнее капельки тёмного и как раз вспомнила, что не заплатила: — Сколько с меня? Ромка полез искать меню. — Триста пятьдесят, — наконец нашарил он. Бариста из лучше, чем бармен. Подъебать его? — А скидку ведьме? — Четыреста, — буркнул Ромка. — Картой, — буркнула я и хохотнула. Ромка, Ромка. — Жмот ты, Ромка.

***

Я написала Владику. Господи, дай мне сил. И ума дай, пожалуйста. Владик сначала согласился, а через минуту начал ныть и оправдываться. Кажется, его не пускали родители. Я посочувствовала Владику тремя стикерами и сказала, что двери открыты, жду и так далее. Владик меня проигнорировал моё благодушие и проложить ныть ещё громче и краше, но приехал трамвай и я запрыгнула в него, оставляя Владика выговариваться в голосовых. Наушники я оставила дома. Не люблю ходить в наушниках. В моем списке невозможных новогодних покупок значились хорошее игристое, бадьян и новая гирлянда, чтобы лампочки были золотые, а провод черный. Бадьян нашёлся мгновенно — в курином, там я покупала лапы для Баси. Выглядело это диковато — два килограмма куриных ног, пять пакетиков специй. Настоящая ведьма. После фрукты и имбирь. Мне до чесотки не хватало супермаркетов. Маленький магазинчик овощей, маленький магазинчик с куриными запчастями, маленький хлебный. И в каждом пластмассовый елочный карлик клонит макушку к весам. Торжество и волшебство. Полдня я искала prosecco. Без пули. Нашла Дербентское. Не Аустрелиц, но и не драма. Не дра-ама . Бабушка была права, другого здесь не водиться. Во всех алкашичных города по большей части коньяк и водка, игристого одна полка и выбор скуден до отчаяния: либо дешево, либо подарочное с бокальчиком и золотым бантиком. Я снова оседлала трамвай, и мы потащились прочь из квартала. В городе всего два больших торговых центра; не повезло в одном — попробую попытать удачу в оставшемся. Из хорошего — у меня уже есть подарки для бабушки, для Тимы с Тасей, а Ромкин, как доеду — заберу. Я заказала ему книгу ещё с чернопятничных скидок, пришла она только вчера. Чего я хочу? Мои карты до сих пор идут и почему-то через Нижний Новгород. Мой верный трамвай никуда не спешил, и я смотрела, смотрела, всё ещё голодная по наземным видам после метро. Город совсем не праздничный. Снег стаял, остались шапки на горных макушках. Лиза выкладывала дразняще-снежные фотографии с вершины. Приземистые сосны со смотровой клонились к земле, облепленные толстенным слоем снега. На селфи у неё даже волосы заледенели. Трамвай пролетел мост, поликлинику, дорожку к школе. Сегодня меня больше привлекали люди, всё-таки при всей моей ершистости и ежистости людей я люблю, иначе бы не пошла учиться туда, куда пошла, и не закрылась бы на отлично с автоматами. Я смотрела на местных девушек на кабардинок, армянок, гречанок и сердце билось быстро-быстро и теплота разливалась внутри такая… такая… Боги, какие же они классные. Какие чудесные! Красивые. Плоское слово. Но другого у меня нет. Красивые. Может дело в их подчеркнутой феминности, а может в темных бровях, каштановых волосах, громадных карих глазах. Я и сама такой была, а потом перекроила. Волосы спрятала в дреды, глаза красила так ярко и густо, что цвет радужки мерк по сравнению с безумным цветом теней обычных и жидких. Ну а феминной я никогда не была. Этот базовый навык как-то сам собой у меня отключился. В малиновым худи я выглядела дико, а они мило. Ну и ладно. Лавандовые ведьмы этому миру тоже нужны. Она была совсем не такой. Обычная. Но самая-самая. Светло-русые волосы, голубые глаза, тонкие-тонкие брови, которые она сама красила и сама выщипывала, нежная кожа, которую совсем не щадило солнце. Не щадило, но всё равно любила загорать, обгорать и долго-долго ныть мне об этом в телеге. Маленькая грудь и плоская задница, об этом ныть она любила ещё больше. Считала, что поэтому, вот поэтому и хлопала себя по бёдрам, с отношениями не получается. Люди смотрят лишь на внешность, а она страшная. Страшная! Вот если похудеть. Тебе Ляна хорошо. Но мне действительно было хорошо, в моем мире все люди были красивые. Я била татухи, меняла резиночки на брекетах и осыпала её стикерами и картиночками с котиками, когда хотелось обматерить. Моя А. Моя бывшая подруга. Разве может эта бывшевшесть отобрать всё хорошее до хохота яркое, славное, наше общее, подружеское, вырвать из недлинной ленты моей жизни целых три с половиной года? Нет. И от этого «нет» ещё гаже. Я скучаю, скучаю, скучаю, но не хочу возвращать. Но лента жизни, как лента соцсетей, течёт, рябит и обновляется. Вот и моя остановка.

***

После большого магазинного забега я совершила ещё два маленьких: ибо сразу всё не допереть. И твёрдо решила, что ничего кроме оливье и рождественского кекса готовить не буду — куплю. Закажу роллы. Точнее Ромка закажет, он лучше меня в местных доставках разбирается. А так что ещё надо? Фрукты, всякие сладости, сомнительное игристое, нарезка, которую ну так и быть нарежу. Лучше тридцать первого пойдём гулять. Может как Лиза на вершину или вдоль Подкумка побродим, тут как Тима с Тасей решат. Тима с Тасей приехали вечером. Бабушка уже спала, а я на кухне стучала по клавишам. Я, наконец, забрала колоду. Упакованный в шуршавшую крафтовую бумагу конверт, перемотанный серой бечевкой, стоил всех двух часов моего времени. Я как настоящих герой отправилась в путешествие за волшебным эликсиром, встретилась с магом, с дядечкой, объяснившим, как отыскать эту почту в домах, едва ли не угодила в подземный мир — утонула одной ногой в непромёрзшей глубочайшей луже, пересекла зачарованный лес — железнодорожные пути в неположенном месте, в положенном обреталась собачья свадьба, главное проклятье нашего славного королевства. И напоследок встретилась с внутренней тьмой и победила — удержалась и не обматерила почтовых тёток. Значит, время новых раскладов. Обычно, я каждую неделю предлагаю моим подписчикам что-нибудь полуинтерактивное, а с каждой новой колодой публикую её историю. Последнее время, эти два месяца, сил на блог у меня нет. А сейчас, не без Лизкиных капитанов, в голове, наконец, появились слова. Я не верю какое-то особое вдохновение, сейчас модно в него не верить. Чтобы писать, чтобы учить, чтобы гадать нужно не оно, нужно сесть и писать, и учить, и гадать. Но иногда, довольно часто, вот сейчас, можно сидеть до квадратной жопы и ни-че-го, потому что нет слов в голове, они не просятся в текст, ничего не звучит, не бормочет. Потому что вместо слов в голове горечь. Потому что сил нет, все к одному, к одному утекают. Но кажется, я наконец, отпускаю. И не будет магии. Новые карты смотрят на меня, подсовывая Влюблённых — выбор, это всегда про выбор, и Отшельника следом. Всё верно. Спасибо, карты. Всё верно. Тимка звонит на ватсап. Я закрываю ноут и бегу встречать.

***

Солнце пряталось за горой, подсвечивая сухостой золотом и кармином. Было ещё до смешного рано, но день декабрьский, только-только переваливший Йоль, рос не спеша. Глинистые берега поблескивали, окаймленные коркой тонкого льда. Река в это время была спокойной и мелкой. Тима рассказывал мне уже по второму кругу, что Подкумок, младший брат большой Кумы рождается где-то во льдах перевала. Обычно Тимины рассказы нужно проверять. Профдеформация. Профессиональная деформация. Летом они с Тасей водят группы по горам. Тима придумывает тематические экскурсии, он шарит за нартский эпос, знает все подвиги Сосруко, зовёт вершины по именам. Он по образованию учитель истории, закончил еле-еле местный педагогический. Тима мог бы стать хорошим антропологом, но пока не срослось. Летом они с Тасей водят группы, а зимой Тима подрабатывает электриком. В нетуристический сезон они живут по большей части на зарплату Таси, Тася кодит. Тима считает её гением. Да и я считаю. Сейчас Тася отстала, фотографирует наш грандиозный мусорный водопад через рыжие метелики. Водопад рукотворный — бетонная дамба, метра четыре пенного рева, бурого рокота, брошенных покрышек, брёвен и всякого мелкого мусора, свободно курсирующего по реке. — Тась! — кричит Тима. — Тась, темнеет. Мы уже топаем обратно. На часах где-то шесть. Ромка обещался прибыть в половину девятого и по пути подхватить суши. Лиза пока не ответила. Ромка думает, что и не ответит. Ромка шлёт мне тревожные мемы и спрашивает, хватит ли у меня спиртного, чтобы запить этот гадостный год. Тима делиться полушепотом: — Тася мне на НГ сноуборд подарит, — рожа счастливая-счастливая. Я киваю, в сноубордах я понимаю слишком мало, а Тима слишком много, он начинает сыпать терминами. Я выключаюсь немного, но продолжаю кивать. Если я начну говорить моими терминами, а я их люблю, то у Тимы отваляться уши, и нам втроём придется искать их в траве. — У меня есть фонарь, — отмахивается запыхавшаяся Тася и снова зависает на этот раз перед развороченным черным деревом, застывшим на самой кромке. Грунт здесь зыбкий, может осыпаться. Но Тася умная, Тася альпинистка. Черные Тасины ботики все в серо-бирюзовой глине, короткие рыжие волосы выбиваются из пучка. — Она меня не слушается, — улыбается Тима. — Зато ты слушаешься меня! Длинный накаченный историк-Тима кивает. Они вдвоем немного Леголас и Гимли. Люблю их. Люблю. Правда люблю. В квартире темно и навернулся роутер. Это мы узнаём не сразу. Сначала мне просто перестают приходить Ромкины сообщения, и я выдыхаю. Хорошая, кстати, идея отключить интернет на время каникул. Но сегодня роутер нужен. И Тима с бодрым «ща всё будет, я электрик» бросается на него с отвёрткой. — Лян, — окликает меня Тася. Я немного варёная вздрагиваю. Всё думаю, думаю, думаю и сама уже не понимаю о чём. — А ёлки нет? А ёлки нет. Я забыла. Я забыла про ёлку. Качаю башкой. Так не вовремя этот новый год на самом деле. Сначала пашем, пашем — закрываем сессию досрочно, закупаем всякое тяжеленное, дорогущее, а потом пьём. А она так и не написала. И Лизка не. — Я видела на Кочубея ёлочный базар. Может я схожу? — Мм.. Она ж тяжёлая. — Ну я ветку. Две ветки. Поставим в вазу, пусть пахнут. Всё-таки Новый год. Хочется чуда. — Давай. — И мне, и мне тоже хочется чуда. Хочется, чтобы наконец отпустило. Нет, меня отпускает, по чуть-чуть. По чуть-чуть отпускает. Медленно. — Я пока пунш поставлю. Тася кивает и идет одеваться. На кухню заглядывает бабушка. — Тимка, — цокает она языком и садиться на Тасин стул. — Пора б пироги поставить. А то Рома твой скоро придёт. Тасенька куда пошла? — Рома… — торможу я. — За ёлкой. — У нас же искусственная есть, помнишь? В кладовке. Не помню. Ничего я не помню. — Да? — Есть-есть, Ляночка. Вы ж с мамой её каждый год ставили, уродинку эту допотопную. Мама не звонила кстати? — Сегодня нет ещё. Салаты режет, наверно. — Хорошо, что Тасенька приехала, вон вы в четыре руки быстро как настрогали. — Салат, Тима резал, — я хохочу. — Говорю хорошо, что Тасенька приехала. Она ж за рулём. — Бабушка тоже смеётся. — Глянь твой этот опять светится, — бабушка указывает на телефон. — Ромка, наверное, — вздыхаю, но посмотреть тянусь. Ну не напишет она и хуй с ней. У меня бабушка, Ромка, Тима, Тася и Каринэ с Ксюней в Москве и целый новый год, и где-то в кладовке разобранная ёлка ждёт, пока её соберут. Это не Ромка. Лиза. Девочка-капитан. Златовласая эльфийка. Лиза придет. Вот адрес, Лиз, сейчас сброшу геолокацию, только соображу, как это делается.

***

Лиза чуть смущенная протягивает мне коробку с пирожными. — Я без подарков, — шепчет она. — Я не знала, что кому дарить. И кто вообще, и сколько… Поэтому… И вот ещё, она перекручивает рюкзак и вытаскивает оттуда прозрачный пластиковый коробок со стеклянной снегурочкой. — Какое чудо! Спасибо. — Хочу обнять её, но не уверенна, что ей такое понравится. Уверена, что напротив не понравится. — Хочешь пунш? У меня есть пунш и пирог скоро будет. И хочешь, я тебе погадаю? Она кивает. На кухне я как настоящий шулер достаю колоду из рукава, то есть из кармана худи. Переодеться всё никак не успеваю. Я смотрю на неё, пока пальцы сами собой перемешивают карты. Нет, Ромка, я не такая ведьма, я не смогу спасти её. Я так старательно спасала одну, что теперь меня тоже надо. Что я могу дать ей без диплома, кабинета и супервизии? Немного пунша и немного тепла, и гирлянду в розетку воткнуть, чтобы воздух сделался золотым, чтобы стало по-праздничному, чтобы в этот одинокий вечер, который почему-то обязан быть сказочным, нам стало светлей. Она посмотрела в карты, точно в воду, точно ища отражения, и видимо, отыскала, спросила у меня только названия. Я рассказала, я не настаивала на длинном раскладе, одном из тех, что я продаю. Мы помолчали немного, с ней хорошо было молчать. Она это умела, не то что я. — Ромка, жопа такая, подсунул мне твой блог про капитана. — Лиза не ответила, только её больше круглые глаза сделались ещё больше и круглее. — Мне понравилось. Тексты такие безумные, в хорошем смысле, глубокие и поэтичные. И фотографии. Сколько раз была в Желеке, а что там есть вокзал не знала. — Спасибо, — прошептала она. — Я… мне… мне… мне посоветовали писать. — Она сжалась, обняла руками и бледные щеки чуть-чуть присыпанные моими русалочьими блестками покраснели. — Мой психотерапевт. — Здорово, — с чувством говорю я. — Правда, здорово. Думаю, Ромка и про меня всё рассказал. Или только то, что я ведьма и пью по вторникам? — Рассказал, — кивнула она. Говорить ей было непросто. Главное не давить. Не быть танком. Ты, Лана, не танк. От моего пунша осталась одна звёздочка бадьяна на дне кружки. Лизка тоже пунш допила. Лизка, Ромка — это диагноз. — Ты учишься на психологическом, — говорит она. Киваю. Активно киваю. — Мне… мы… может ты знаешь… Мы делаем штуки. Он говорит, я представляю, а потом ещё и записываю. Чувства становятся образами и так… так легче. Мне легче говорить о капитане, а не о себе. Хотя я знаю, что всё равно говорю о себе. — Символодрама, — называю я. Кататимно-имагинативная психотерапия. — Папа говорит, я зря деньги перевожу, — она улыбается. Когда-нибудь, я верю когда-нибудь поколение этих пап смирится, вряд ли примет, но надеюсь, я ж оптимист, смирится с психотерапией и с тем, что мы взрослые и классные люди можем выбирать сами, выбирать как нам нравится. Хотя мой… — Давай я помогу с чем-нибудь? — Лизка просто выдёргивает меня из мешанины вязких и грустных мыслей. Кто тут ещё кому поможет? Я верю в неё. Почему-то в тонкую эльфийку-Лизу, которая оказывается не в короблестроительном, а в авиа- на ракетостроительным, я верю, верю. Она не просто капитан, она капитан звездолёта! — Даже не знаю… Можно разве что… Давай игрушки разберём! Точно. Я сейчас… В кладовке должна быть ёлка. — Ёлка точно была, когда мне было восемь мы с мамой её собирали и наряжали. До марта потом стояла. — Но там нет света, — размышляю в слух. — Поможешь мне? Протянем настольную лампу из спальни, её нужно будет подержать. Лиза кивает. Я забираюсь в кладовку, одной ногой становлюсь на чемодан, другой на заваленный какими-то тряпками стул. Ёлка высоко. Ёлку давно уже никто не трогал. Лиза стоит по ту сторону двери в одной руке лампа, в другой телефон с фонариком. Телефон светит ярче. Я ковыряюсь, отбрасываю в сторону меховые шапки, лыжные перчатки, платки и наконец нащупываю коробку, это ещё не ёлка, но игрушки, хрупкие звонкие. Аккуратно тяну на себя. Тут нельзя резко, не получится быстро. — Лиз, возьми! Лиза ставит лампу на пол и протискивается ко мне и аккуратно берёт коробку. — Её на кухню? — Да, неси. Лиза уходит, и я остаюсь рыться наощупь. Лампы, одиноко стоящей на полу, не хватает. Кто-то звонит в домофон. — Открыть? — доноситься с кухни Лизин голос. — Да! Это Тася или Ромка! Что бы я без неё делала? Хлам. Столько хлама. Жуткие шапки с чьими-то хвостами, шубы, папины костюмы. Почему мы до сих пор не расстались с этой гадостью, с этой застарелой, источенной молью памятью? Вдруг становиться светлей — возвращается Лиза с фонариком. — Там Тася, — говорит она. — Давай может я поищу? — Кажется, почти нащупала. Можно левее чуть-чуть? Лизка сдвигается влево. И о чудо! Это она! Это она! Затиснута, завалено, замотана. Тащу на свет. Лиза смотрит с интересом. Пока это не ёлка, её ещё надо собрать. К нам подходит Тася. — Чё ёлка? Огонь. А то у меня только огрызок. — Тася демонстрирует маленькую сосновую веточку. Веточка с одной стороны немного лысая, но очень пахучая. Мне всё больше вериться, что чудо действительно будет. — Там закрыто уже. Я с земли подобрала. Надо наверно её помыть. И это тоже надо помыть. Фу. Давай сюда. Давай. — Тася забирает у меня пакет и закрывается с ним в ванной. Лиза улыбается. — Рома написал, что задержится, — говорит он. — Он тебе писал, но ты не отвечала и написал мне. Он, — она ухмыляется, но прикрывает губы рукой. — Хотел купить портвейн, но забыл паспорт и его отправили обратно. — Ромка! — вздыхаю я, а потом смеюсь, и мы вдвоем идём на кухню разбирать древние игрушки. Мне нравится смотреть, как легко и умело она перебирает хрупкие стеклянные бусины. Гирлянда крепко перепуталась с мохнатыми хвостами мишуры, проросла красными нитками дождика. «Выкинуть, — грустила бабушка, — пора бы выкинуть этот хлам», а теперь ничего, подлежит спасению. Звонят. Иду запускать Ромку. Ромка заснеженный, где он только снег нашёл? — Ромк, там что снег пошёл? Ромка кивает. Отряхивается, разматывает шарф одной рукой и улыбается. Я отбираю у него долгожданные роллы и злополучный портвейн. Подарки Ромка не отдаёт. Трясет головой. — Не-е. У вас вот, когда ёлка будет, тогда и отдам. Тася нанизывала ёлочные ярусы на ёлочную сердцевину. Веточки из зелёного пластика напоминают снежинки. Ёлка оказалась куда ниже, чем я помнила. Я вытащила из шкафчика эфирное масло. Правда, пихтовое, а не еловое. Тима пропал. И роутер пропал. Бабушка посылает Ромку за стульями, тот сконфуженный пропадает. Ему почему-то неловко до ужаса заглядывать в мою и в бабушкину комнаты. Ненавязчиво бормочет Синатра. Моргает золотыми огонёчками самая правильная гирлянда. Ёлка становится пышней и выше. Бусы наливаются светом в Лизиных руках. Бася крутиться под столом, норовя закинуть рыжий хвост в коробку с игрушками. — Всё, — объявляется Тима, — в жопу этот роутер. Я вам новый лучше куплю. — Ловлю на слове. — Усмехаюсь. Это уже после праздников. — Ладно ребят, вы все красивые. — Не вру, все правда красивые. Бабушка платье надела бардовое бархотное и чёрные гагатовые бусы. Лиза светиться. Нельзя, противозаконно просто, сажать светловолосых девочек под лампу, волосы точно нимб, и белый свитер и эти огромные глаза. — Мне тоже переодеться надо.

***

Дверь тихонечко приоткрылась, в узкой полоске коридорного света топталась Лиза. — Иди сюда, — позвала я шепотом, — иди ко мне. Лиза неуверенно толкнула дверь и тихо, как котик проскользнула в комнату. Я приподнялась на локтях. Кровать, пусть и небольшая, но нам места хватит. Лиза присела на край, а потом легла тоже с краю. Я подвинулась. — Не бойся, залезай. — Я улыбалась, но в комнате так темно, что Лиза вряд ли заметила. От неё сладко пахло моей лавандой. Лиза придвинулась ближе и я, я же ведьма, нахально приобняла её. — Можно? Она кивнула. — Спасибо, что позвала. В голове было пусто и темно чернильной томной темнотой, то, видимо, Дербенсткое перемешалось с Ромкиным портвейном. Лиза прижалась теплым лбом к моему плечу. И никакой магии и всё кругом магия. Мне так по-детски хотелось чуда, и я собрала его сама: щепотка звёздочек бадьяна, новая гирлянда, чудесные довоенные бусы распутанные ловкими пальцами девочки-капитана, белые свечи, мои друзья. Мой Ромка, мой сводный двоюродный Тима, мой жирный мурчащий Бася, мой город, который я скоро оставлю, но пока что я здесь. И пока я здесь, я буду любить. Я же ведьма, Лавандовая Линда. С Новым годом меня!

26 января 2022

[1] Принадлежит компании meta, признанной экстремистской организацией и запрещенной в России [2] Имеется ввиду героиня американского телесериала «Люцифер», созданного по мотивам серии комиксов «Люцифер» Нила Геймана и Сэма Кейта [2] Тиндер (tinder) – приложение для знакомств [3] Баду (badoo) — приложение для знакомств [4] Кадл-пати (cuddle-party англ.) – обнимательные вечеринки, проходящие в безопасном пространстве, под руководством ведущего. Разработаны терапевтами. [5] Имеется ввиду песня группы Немного Нервно «Необратимый процесс»