Reflection

      Белый день, заснеженный зимней погодой декабря, насчитывал как ретивый бухгалтер уже второй час пополудни в размеренном лязганье металла, постукивании инструментов и в периодическом шуме подъёма домкрата. Работа в небольшой автомобильной мастерской кое-как кипела на уже порядком расшатанных нервах механиков и на их личной сохранённой инерции четырёх рабочих дней подряд. Через открытые гаражные ворота дневной свет освещал три рабочих места с машинами и металлическими верстаками с полным хаосом из инструментов у дальней стены. Шум водонагревательного котла время от времени заглушал своеобразную музыку сосредоточенной работы и становился единственным её дополнением, до момента, пока из-под стоящей посередине гаража машины не разнёсся гулкий стук падения чего-то тяжёлого на пол и последующего за ним красочного дополнения в виде тихого ругательства. — Это было слышно, Юнхо, — с издёвкой из-под тёмно-синего Форда, стоящего чуть дальше на крайней площадке слева. — Твой внос в общак. — Да блядь. — О, ты хочешь проиграть со счётом в 1:6:3? — Иди в задницу, Джун. С шестым взносом мне не будет смысла работать сегодня. — Ну почему же не будет? — ехидно улыбаясь, Хонджун чуть поворачивает голову, смотря по диагонали вниз на выкатывающегося из-под серенькой Мазды рослого парня. — Обеспечишь нам хороший праздничный стол с ящиком анкора.       В ответ его пинают в ботинок. — Знаешь, что такое губозакатывательная машина, м? — Ну ты же сам предложил эту акцию невиданной щедрости — платить за каждый мат. Твоя идея — твоя ответственность. — Так я тебя в первую очередь хотел заткнуть, работать же невозможно, — у металлического ящичка парень вскидывает руками и опускает в него две купюры, оценивая свой личный тотальный пиздец. И стараясь не материться под ядовитые смешки, доносящиеся из-под Форда и от копающегося под капотом дальней Тойоты парня. — И у тебя это получилось. — Заткнись, Хонджун, просто заткнись.       Качнув головой и насупившись, Юнхо возвращается к своему рабочему месту, параллельно отпивая из баклажки воду, но опуститься на лежак он не успевает, замечая боковым зрением за открытыми воротами гаража движение силуэта в белом. Обоюдный с пришедшим человеком взгляд улавливается пониманием, и, поджимая губы, Чон вновь толкает ногу лежащего под авто Кима. — Чего ещё? Я же молчу.       На недовольное бурчание и отсутствие нужной реакции Юнхо совсем немного злится и, оглядываясь на дальнюю Тойоту с целью убедиться, что для работающего там напарника прибывший остался незамеченным, опускается вниз, выкатывая Хонджуна из-под машины. — Да что не та…?!       Прикладывая руку ко рту и обрывая на полуслове, Юнхо бросает на Кима укоризненный взгляд и кивает в сторону входа. — К тебе пришли.       От неожиданно приглушённой интонации парня Хонджун хмурится. Откатываясь чуть дальше от колёс, он также поворачивает голову к светящейся белым снегом улице. Там, стоящий на ветру и почти сливающийся с белым пространством парень кутался из-за холода в такую же белую шубу, то и дело зарываясь в объемный мех руками. Сводя брови сильнее и вряд ли хоть что-то понимая, Ким мельком проходит взглядом по всё так же сидящему рядом и смотрящему, кажется, с большим знанием ситуации Юнхо и, разводя ноги в стороны, неспешно поднимается с лежака.       Под провожающий взгляд друга Хонджун выходит из гаража к заметно оживляющемуся гостю, на лице которого появляется полуулыбка. Кивая, тот отходит чуть дальше от ворот к тёмной кирпичной стене небольшой пристройки мастерской, а оборачивается к подходящему Киму уже с заминкой, опуская взгляд и прикусывая губы вместе с недавно игравшей на них улыбкой. В секундах он мнётся на месте в своих непозволительно дорогих для данного места ботинках от известного бренда. Он явно ищет подходящие слова для начала, но со взглядом напротив ощущает себя просто слишком неподходящим для всего вокруг. Наверное, так же, как и в тот самый первый раз промозглого марта, когда его личный водитель вовсю перед ним извинялся, что не проверил машину должным образом заранее, и им пришлось остановиться именно здесь. Тогда Хонджун запомнил этот контраст подетально, а теперь же усиливает это осознанно, самым наглядным способом отделяя стоящего перед ним от себя, как белоснежный мех от этой серой стены. — Не ожидал, что ты придёшь, — такая же непозволительная ложь, которую он себе позволяет, вытирая руки об измызганную временем использования тряпку. Подчёркивая тот диссонанс, который, почему-то, так умело и упёрто-настойчиво игнорирует находящийся рядом. — Да, — соглашается, следуя лишь тем заданным правилам, которые изначально создал сам. — Я… — Ты, вроде, хотел прекратить это?       Парень осекается, наконец поднимая взгляд ровно и смотря через светлые пряди сбито. Поймано почти на самом неподходящем. Глупые попытки скрыть очевидное, нелепое стремление обойти все острые углы и абсолютное незнание, что с этим делать — всё в сплаве карих глаз. Всё с тем взглядом, который разом вызывает намного больше, чем Хонджун может себе признаться. Как и не может подобрать аргумент, почему. Гордость? Насмешливость? Или просто он тоже не знает, что теперь им и лично ему делать со всем этим. — Хонджун, — голосом по нервам, тембром в ненужные и лишние сейчас реакции сознания и тела. В попытке избежать взгляда названый отворачивается, смещая своё внимание на кирпичную кладку. — Я тогда не это имел в виду. — Но тянуть это дальше бессмысленно, Ёсан. Я понимаю, ты хотел понять себя… свои предпочтения… И ты это сделал. Теперь же найди кого-то равного себе, кто не будет вызывать в твоём окружении столько внимания только одним своим социальным статусом. Тебе это точно ни к чему.       Линии стыка кирпичей как контур для отрезания фраз. Вымерять безэмоциональностью, сохранить всё то лишнее под слоями мнимой усталости и насмешливости над такой очевидной глупостью, зародившейся в светловолосой голове. Но внимание всё равно зацепится за чужие эмоции боковым. Оно всё равно внутри выдаст, что если связь между ними и правда глупость, то сам Ким первый, кто так безнадёжно глуп. — Я не хочу.       Отрезается на ветру непреклонностью. И внимание всё так же, следуя тому глупому, замечает, как опускаются светлые пряди с наклоном головы, и как на них начинают опадать ворохи белого снега. — Я хочу большего, понимаешь?       Отрывную пульсацию сердца Ким закрывает ухмылкой, сохраняя сарказм на уровне недозволенного. Но применяемого как антидот на услужливо появляющиеся воспоминания первых взглядов, первых касаний — неуверенных, почти испуганных, таких невозможно нуждающихся и загнанных. Потому и взрывающихся стуком в венах на такие опрометчивые желания парня напротив. Но не всё же так глупо, Хонджун? Не всё же? — Большего? — насмешка острая. — И чего же? Предложишь мне измениться под твой социальный слой? Или устроишь меня своим личным водителем? — прищур с тёмной колкостью намеренный, он подпитывает противоречие между ними. Намеренно разводит по разным полюсам планеты.       И напротив неприятно. Хонджун это видит. — Неужели ты видишь меня таким дешёвым? Избалованная кукла из Верхнего Вест-Сайда? — Нет, Ёсан, просто я реалист. Я вижу, что я неровня тебе.       Ёсан закусывает губы и крепко сводит челюсти. Неправильно ли, что эта перемена в эмоциях вызывает ещё больше противоречивого желания внутри Кима? Глупо ли то, как не оторваться ему вниманием от довольно резких движений рук, которые открывают золотой замок сумки и достают изнутри белый конверт. — Что это? — оглядывая протянутый, он выгибает бровь и смотрит в карие. — Приходи сегодня, — белый разворачивается лицевой стороной, на которой виднеется именное приглашение.       Снег в танце комками опускается на бумагу, пуская по ней влажные пятна, а Хонджун продолжает наблюдать за вызовом на лице Ёсана, который перерастает в решимость. Перехватывая его кисть, парень вкладывает конверт в ладонь и настойчиво прижимает сверху пальцами. Хонджун же, отвлекаясь на диссонанс дрожания чужих рук, не успевает задать следующий вопрос, когда их обладатель быстро уходит и скрывается за углом серой пятиэтажки.       Смотря ещё с минуту сквозь падающий снег вслед ушедшему с той же внезапностью, с которой он и появился, Ким опускает голову и вглядывается в золотые начертания букв собственного имени. И кажется, что дальше некуда. Ему бы просто выбросить это пригласительное с насмешкой и без капли смятения, закономерно правильно подтвердить собственное убеждение, что всё это бессмысленные попытки удержать несуществующее. Кто они друг другу? Их миры чудовищно разные, и живут они далеко не в сказке, чтобы у этого не возникло последствий.       Мотивы Ёсана видятся Киму бессвязной путаницей, в которой каждое действие обостряет предыдущее. Когда всё начиналось, он и подумать не мог, что эта игра зайдёт так далеко. Запретное для Ёсана, желанное для него. Хонджуну он сразу понравился, именно это исключило возможность не приходить на их встречи, и именно это оскорбило его, когда Ёсан предложил за них деньги. После было многое. Понимание, что что-то пошло не так, пришло к Хонджуну тогда, когда он начал думать о Ёсане и стал его ревновать. Они заигрались, и в этом нужно было ставить точку.       Но читая написанное на тонкой бумаге, вложенной в сам конверт, у Хонджуна не получается собрать внутри убеждение. Оно рассыпается с каждым выведенным словом и каждым несостоятельным доводом в сознании. Глупость, верно. А влюбляясь, глупеют все одинаково. — Надеюсь, ты всё же не идиот.       Хруст снега под шагами Юнхо слышится с приближением, и Ким закатывает глаза с театральной заученностью, нехотя поворачиваясь к кирпичной стене и опираясь на неё спиной, пока парень оказывается рядом, также припадая полубоком к пристройке. — И тебя даже не смущает, что подслушивать — это не хорошо и всё такое…?       Выгибая бровь, Юнхо лишь с усмешкой бросает взгляд вниз на Кима и принимается распаковывать новую пачку сигарет. — Я стоял на вахте конфиденциальности твоего разговора. — Контролировал, чтобы его слышал только ты? — приподнимая голову и с саркастичностью смотря на наглость чужой физиономии. — И чтобы видел его только я. — Блеск. — Угу, — он кивает, поднося к зажатой между губ сигарете зажигалку, и на короткий миг его лицо озаряется оранжевым огоньком. С выдохом вверх он смотрит на растворение дыма в падающем снеге. — И пока ты не соскочил таким образом с темы, повторю: надеюсь, что ты не идиот. — Вот ведь банный лист, — покачивая головой, Ким с абсолютно родной для себя эмоцией язвительности оглядывает стоящего в профиль. — Не отцепишься, да?       Юнхо улыбается шире с новым выдохом и со снисходительностью оценивает чужую колючесть, выраженную в ответном карикатурном кривлянии его мимики. А Киму же остаётся лишь выдохнуть, затылком соприкасаясь с неровностями кирпичной. — Хорошо, я готов слушать твои нотации. Что ещё ты хочешь сказать? — Ну, как минимум то, что если ты действительно не пойдёшь после такого, то ты будешь полным гандоном. — Так, постой, — наигранно демонстрируя высшую степень озадаченности и жестикулируя руками. — Если я уже буду идиотом, то как я могу быть гандоном? Тут же смысл в чём-то одном, нет? — Нет, ты будешь и идиотом, и гандоном одновременно. Можно даже докинуть несколько определений сверху. Для него ты будешь ещё как минимум редкостным мудил… — Так, — он вытягивает руку, останавливая перечень ассоциативного ряда, — а за это можно взять взнос в общак по двойному тарифу? Я же твой лучший друг! — Я всего лишь позаимствовал пару слов из твоего словаря, которые ты можешь применять даже к неодушевлённым предметам.       Юнхо невинно округляет глаза и пожимает плечами с выдохом дыма. Ким же усмехается, ощущая подступающую горечь на языке. С опущенной головой взгляд так некстати цепляется за припорошенные снегом следы от чужих ботинок с характерной формой и небольшим каблуком. — Именно, что из моего. Он такие слова не использует. — Вот и представь: человек тебя даже обматерить не сможет после такого поступка. — Да какого поступка-то? Кто мы такие друг другу? — Уж явно больше, чем никто, — напротив с таким же опущенным взглядом сжимают губы. Сбивая с сигареты пепел, Юнхо делает ещё одну затяжку. — И неизвестно, Джун, кому ты таким решением навредишь больше.       Поднимая голову и вглядываясь в профиль друга, Хонджун ожидает дальнейших пояснений озвученного им заключения, но Юнхо лишь докуривает до фильтра и, отбрасывая затушенную сигарету в мусорный бак, уходит обратно в гараж. На постепенно темнеющей вечером улице включённый в мастерской свет окрашивает в охру падающий снег. В развороте конверта цифры начала 09:00 РМ зарождают у Кима отрицание. Но прописанное отрывистым почерком на обратной стороне вложенного листа действует совершенно иначе. Абсолютно неподходяще для аргументов, что их миры слишком разнятся, чтобы было хоть одно соприкосновение. Он живёт от зарплаты до зарплаты, Ёсан живёт на бесконечном обеспечении и заранее предоставленном месте работы. Жалеть ли теперь, что тех самых между ними всё же достаточно?

***

      Розовато-белое свечение огней большого зала рисует на арочных сводах глубокие тени. Мягкая музыка едва заглушает перелив голосов, звон стекла и рассыпчатость разного смеха. Блеск нарядов, дорогих украшений, макияжа — всё это сливается в одно тошнотворно яркое пятно, и оно выжигается бельмом на радужке реальности, в которой страну, так, между прочим, сотрясает второй социальный с митингами и пикетами, и зарождающийся третий экономический кризисы. Но это где-то там. Фоном для вот таких частных приёмов, на бюджет и выручку от которых можно было бы обустроить целый район обветшалой периферии. А будет построен очередной бизнес-центр. И вполне очевидно, что пробуждение от такой расточительности станет болезненной депрессией последующего десятилетия, но, в общем, не для находящихся здесь людей. Вообще Хонджуну о таком рассуждать не особо. Ему бы просто пораздражаться, что всё вокруг такое… чрезмерно дорогое, и даже чуть больше от такого определения, когда ему же приходится экономить на сигаретах. А лучше свалить бы отсюда поскорей и по собственной воле, пока его внешний вид не вызвал ещё больше непонимания и подозрений, чем у проверяющего приглашения на входе.       Поправляя рукава видавшей виды косухи и оглядываясь по сторонам широкого помещения, Ким не к месту понимает, что даже надень он самое дорогое из своего гардероба, посоревноваться в стоимости он всё равно не смог бы даже с одним из наполненных шампанским фужеров, которые официант разносит на серебристом подносе. А если посчитать стоимость самого шампанского… Увы, шансов хоть как-то соответствовать у Хонджуна не было изначально. Хотя, насколько можно считать, вряд ли Ёсану было нужно подобное, когда он в третью их встречу, просил о встрече уже другого характера, ни капли не брезгуя тем, что Ким просто работник автомастерской.       С лёгкой и, с максимальной возможностью, не саркастичной улыбкой Хонджун продвигается в глубь зала по сверкающему отсветами наверняка мраморному полу и продолжает высматривать среди множества лиц единственное интересующее и, несмотря ни на что, единственно хоть как-то отличающееся от остальных. В этом, пожалуй, Хонджун будет с собой откровенен, именно своим странным негласным отличием характера Ёсан и подкупил. Тут вокруг вспышки, блеск, острые линии, яркие цвета помады. Не менее острые взгляды. Всё одно и то же, с тем же наполнением, которое попеременно, от человека к человеку, сводится к полной пустоте. Тяжело, наверное, такими быть. Тяжело, наверное, быть среди таких, когда сам не подходишь под их убеждения и оценочные суждения. Скорее всего, Ёсан здесь ощущает себя таким же лишним. Возможно, поэтому, даже не отдавая себе до конца отчёта, Хонджун и пришёл сюда. Проигнорировать приглашение было бы равноценно тому, что разбить надежду Ёсана, растоптать его доверие. И если бы он это сделал, Ёсан поверил бы в то, что сказал сам. Что Хонджун видит в нём лишь куклу.              Обмануть так и себя, и его Хонджун не смог. Его восприятие, в котором пылающий теплом Ёсан не мог быть частью чего-то такого холодного, как всё вокруг, стало одной из причин того, что принятое от его подрагивающих рук решение не позволило иронизировать дальше, а собственные ноги, несмотря ни на что, привели тело в этот искрящий до ультразвука богатством зал.       Всё огромное помещение в смещениях отблесков нарядов и непонятно зачем пришедших сюда в них людей подводит парня к мысли, что в толпе он точно никого не найдёт. И это должно было быть таким же очевидным, как и то, почему Ёсан его пригласил. Почему вообще, такой, как Ёсан потерялся рядом с Хонджуном намного на дольше, чем на несколько встреч, интимная цель которых должна была себя исчерпать ещё на первой. Поднимая взгляд на второй этаж двусветного зала, от потолка до пола которого ниспадают переливистым мерцанием шторы из мелкого хрусталя, Ким проходит к ведущей наверх винтовой лестнице. На открытом этаже пол изгибается по полуокружности коридора, всё вокруг под ногами в золоте конфетти и ползущем змеями серпантине. Каждый шаг откликается потрескиванием под грубой подошвой ботинок, и уводящие вглубь стены начинают казаться лабиринтом, из которого поэтапно квадратам галтелей на потолке уходит яркое освещение зала, оставляя блеклое свечение тонких неоновых ламп. Приглушённая музыка доносится смазанным эхом до очередного двойного поворота, и, останавливаясь на смежении, Ким с тихим матом крутит головой влево и вправо, пытаясь в смутных очертаниях открывающихся арочных проходов в другие залы разглядеть подсказку о верности направления. А она находит его сама.       Перестукивание каблуков глухим разливистым звуком отбивается от стен откуда-то со спины и заставляет ведомо обернуться. Пайетки по силуэту зыбко дрожат серебром в разряженном освещением дальних комнат полумраке, а струящаяся по ногам ткань с трудом различает комбинезон от платья. И в рассматривании мысли Хонджуна почему-то теряют всяческую системность. — Думал, ты не придёшь.       Преодолевая секундный ступор от того, как этим вечером выглядит Ёсан, Хонджун теперь пытается вспомнить все те придуманные причины, зачем он сюда явился. Но с треугольными вырезами комбинезона на этой талии напротив отрицать настоящие мотивы получается откровенно плохо даже для себя самого. — А я думал, что ты меня встретишь, — стараясь вернуть на лицо невозмутимость и рукой показывая на сплетение коридоров позади. — В плане, тут вообще нет указателей.       Ёсан делает ещё несколько шагов ближе, оказываясь в рассеянном бледно-розовом свете, но смотря как-то вскользь Хонджуна и опуская внимание к блестящим на полу кусочкам конфетти. Неуверенность проскальзывает в заламывании края длинных рукавов тонкими пальцами. Почти донельзя красноречиво, почти полностью о том, почему Ёсан не такой, как все те люди внизу. — Я перестал ждать, наверное, спустя минут сорок. — Да ладно, я опоздал всего лишь… — стрелки на наручных часах идут совсем не на пользу своему убеждению, и Ким так и замолкает, прикусывая щеку изнутри. — Плюс-минус часа два.       Слышится с лёгкой насмешкой. Сопровождается видением движения плеч в глубоком вдохе и таким же взглядом не прямо, а избегая. Чувство вины появляется из чего-то подобного — из чужих ожиданий, которые оказались неоправданными. Которые явно изначально значили слишком многое, чем могли показывать открыто. Ёсан складывает руки, обнимая ими себя в неосознанной защите и прикрывая так наготу рёбер. Также не подозревая, что говорит этим Хонджуну намного больше, чем словами. — Но у тебя действительно не было причин сюда приходить.       Так и оставаясь в проходе между арками, он смотрит в пол. Сохраняя свою гордость в разрезанных кусках серпантина, как в опрометчивых желаниях, стремлениях и словах, глупо написанных на вложенном в приглашение квадрате бумаги. — Ты ничего мне не должен и ничем не обязан, в отличие от меня… — крепче объятие рук, ещё один вдох и тонкая маска эмоций, когда он решается вернуть взгляд смотрящему. — Давай просто забудем. — Что?       Тишина и взгляды. Настойчивость и смятение. Раньше между ними была дистанция, теперь Ёсан собраннее камня, но кажется хрупким настолько, что одно неверное движение — и рассыплется тем же золотым конфетти вниз. — То, что я написал. — А ты хотел бы?       Непонимание можно разрезать, оно ощутимо в глазах Ёсана и в его сверкающем пайетками содрогании. — Что? — Забыть? — У меня не получится.       Улыбка Хонджуна тоже другая, не такая, какую Ёсан мог бы проигнорировать. Язвительность — это самое устойчивое качество, которое есть у Кима, и оно вызывает у Ёсана совсем не то, что должно быть в таких ситуациях. — Тогда зачем предлагаешь? — Если тебе так будет удобно, если тебе неприятно, что я… — он теряется почти так же сильно, как горел решимостью днём, когда вкладывал конверт в руки. Он смотрит на то, как напротив качают головой со всё той же лёгкой усмешкой, и чувствует себя загнанным в ловушку. — Тогда…? — и не он знает, что делать в ней дальше.       Хонджун же устаёт себя обманывать дальше. Не имея возможности вести роль и даже не видя в ней смысла, когда он уже принял решение не быть идиотом и прийти сюда. Да, они живут в разных мирах, и между ними сотни социальных барьеров, а Хонджун, увы, не тянет на Золушку, чтобы их преодолеть. И, несмотря на весь свой реализм и здравость восприятия, у него всё равно не вышло не влюбиться в Ёсана как в грёбаной сказке. — Это единственная причина, по которой я здесь. Если то, что ты написал — правда. — Правда? — ладони соскальзывают по предплечьям с блеском пайеток, неверяще-удивлённый взгляд, в котором появляется надежда. А Ким лишь усмехается. — Это ты мне скажи. — Я… я… — Да уж, я ожидал чуть большего от того, кто ходит в самый дорогой университет города.       Он улыбается шире, наблюдая за медленным принятием информации и осознанием смысла. Отрицание не может забрать все эти чувства, не может выбрать что-то другое для них, исправить их несоответствие. В особенности, когда Ёсан, низводя все слова до бессмысленности и оставляя ненужные попытки их выражения, просто преодолевает три ненужных шага дистанции между и делает тишину самой красноречивой, чем тысячи слов. Одно содрогание от нетерпения и трепетность каждого прикосновения стирает все сомнения и обман в пыль. Хонджун мог привыкнуть целовать эти губы, он смог даже выучить их форму и то, как она ощущается, когда обхватываешь и втягиваешь. Каждый изгиб, каждая линия. Недостаточно. Всегда хотелось больше, желалось до бесконечности всё. И если раньше держалось, то теперь…       «Я не знаю, кто я, когда ты не рядом…».       Руки обхватывают талию и, сжимая с силой, проникают в тонкие вырезы комбинезона, под полосы ткани на спине. Тёплая. Гладкая. Податливая. Стоит чуть надавить пальцами, и Ёсан выгибается навстречу ближе. Провести по впадинке позвоночника, немного задеть ногтями — слушать частое дыхание и нарушать этот ритм дальше. Взгляд тёмный, блики тусклого света через металлизированное напыление пластика рассыпаются мерцанием на радужках глаз, танцуют хаосом на открытых участках кожи. Ёсан смотрит внимательно-стянуто, поднимает руки к лицу Хонджуна и прикасается прохладой ладоней к щекам. Позволяя замирать. — Правда.       Бегает взглядом, задевая всё: мысли, сознание, нервные импульсы тела. И Хонджун очень слабый к таким проявлениям. Слабее лампочки Эдисона, когда сквозь пропускают ток такой силы. Тепло кожи под руками, ощущение чужого дыхания и сила оказываемого давления — слишком много всего. Он притягивает Ёсана ближе, сминая на пояснице фактурную ткань и выдыхая в ведомо приоткрывающиеся губы. Наслаждение расплывается по губам в медленности, и становится ясно, как им двоим не хватало именно этого. Без масок и скрытых условий. Без необходимости быть отрешёнными и малознакомыми — совершенно чужими. А Хонджун не умеет делиться, он собственник до мозга костей, и если Ёсан рядом, то он может быть лишь всецело его. Без правил, игнорируя все одномоментно неиграющие ровно никакой роли и сводящиеся к пустоте противоречия. Игнорируя все доводы рассудка.       Тёплые прикосновения губ смещаются ниже, заставляя Ёсана запрокидывать голову и открывать шею, подставляясь под каждое собственническое втягивание кожи. Не следуя правилам правильно. Он зарывается пальцами в тёмные пряди волос от этого нового, откровенного, и потому такого необходимого. И без того мутный свет газоразрядных собирается зрением песчинками мерцания, и они рассыпаются в смежении век. Хонджун же дышит рядом, его сердцебиение слышится чётко. Он ощущается ярче любого источника света. — Постой…       Разрывать это кажется невозможным, и даже смущение не может подобрать весомую аргументацию к этому, но Ёсан, сам же плохо координируясь в своих желаниях, просто цепляется за предплечье Кима и тянет его в глубину коридора. Не помня и не зная наверняка, куда конкретно, но будучи уверенным в каждом шаге. В бессмысленных стенах и во всём бесцельном пространстве есть лишь одна дверь и тысячи желаний, горящих в сознании.       В полумраке, рассекаемом лунным светом из дальнего окна, Ёсан представляется Хонджуну грёбанными звёздами, целым млечным путём, неизвестно зачем оказавшимся здесь, на довольно широкой тахте с обивкой из тёмно-синего бархата. Ёсан тонкий и до изящества гибкий на его руках. Доступный и мерцающе-призрачный, как дальние галактики. Его руки тянутся вверх, и, обводя мышцы шеи, они загибают ворот куртки, начиная настойчиво стягивать её с плеч. Его неотрывный взгляд, пока Хонджун снимает косуху, закидывая её на спинку тахты, завораживает. Когда он смотрит на то, как Хонджун опирается на ладони по обе стороны от его головы и склоняется ближе, недостижимость этих вселенных кажется такой очевидной. И у Хонджуна кружится голова от того, что он может прикасаться к ним прямо в эти секунды. Что может быть кем-то действительно значимым для этого человека перед собой.       «…Ты нужен мне, Хонджун. Я влюбился в тебя».       Долгим влажным поцелуем на губах, дыханием дальше, разделением одного на двоих. Проводя пальцами вдоль позвоночника и заставляя прогибаться, Хонджун цепляет замок на молнии и расстёгивает её до поясницы. Блеск пайеток соскальзывает с тела, но оставляет мерцание совершенно другого характера и природы. Успокаивая мелкое дрожание под ладонью аккуратными ласками, Ким приближается к лицу. Целуя невесомо и медленно. — Ты же знаешь, что очень красивый?       Вопрос накаляет, и, обхватывая кисть Хонджуна, Ёсан останавливает его действия, чувствуя страх. С этим ему всегда сложно. У этого гораздо больше вопросов, чем ответов, почему он такой. — Только благодаря тебе. — И ты мне веришь?       Лишь вопрос-попытка, под созерцание тёмно-карих и бережное, ненавязчивое поглаживание скулы всё ещё в крепком сжатии холодной руки. Но Ёсан кивает решительно, преодолевая от сковывающей неуверенности тысячи километров с одним лишь вниманием напротив, которое дарит ощущение причастности и знание, что он не один. Улыбаясь этим эмоциям, Хонджун проводит пальцами дальше, к внешнему уголку глаза и на висок. — И сколько на тебе штукатурки, м?       Стирает совсем немного, лишь до лёгких контуров родимого пятна, и приближается, целуя поверх. — Хонджун…       Шёпотом на всю откровенность. Ловя ответный взгляд названного, в прищуре которого спрятано намного больше, чем насмешка. И если целовать его дальше, то это становится самым очевидным фактом, который теперь невозможно не понимать.       Хонджун прикасается нежно, ловя тихие стоны и бессовестно изводя до предела. На широкой, но безумно маленькой для такого тахте, Ёсану остаётся лишь хвататься за его плечи, обнимая в локтях и теряя в изгибах шеи дыхание от новых скольжений по чувствительному. И Ёсан бессвязно целует кожу плеч, почти что безвозвратно потерянно в ускоряющихся движениях и трении обнажённой кожи об кожу. Хонджун в такие моменты абсолютно ненасытен, и теперь же во вседозволенности он делает то, чего Ёсан ещё до сих пор стесняется, и насыщенные ощущения от неожиданных проникновений пальцев застилают сознание белыми пятнами, заставляя его тело прогибаться навстречу. Жар накрывает низ живота платиновым слоем неожиданно ярко, а имя срывается с губ неосознанно, пока истома разливается теми же звёздами в чужих умелых руках. Пока собственную кожу покрывает блеск других белых капель, а Хонджун сдавленно стонет у виска.       На чёрных часах в углу комнаты цифры падают нолями вперёд, и им вторит россыпь салютов за окном. Разноцветные брызги в небе озаряют полумрак неспешных поцелуев в близких улыбках, молчащих эмоциями, как взрывами конфетти. Серебро по плечам растекается в новых оттенках. Собственное непреодолимое одиночество кажется Ёсану лишь эфемерным сном, когда Хонджун рядом. Перебирая чёрные пряди слегка влажных волос, он чувствует тепло яркого солнца среди беспощадного холода окружающего. — Увези меня отсюда. — Так вот для чего ты меня пригласил.       Потираясь носом о нос, Ёсан смеётся в прикосновениях и собирает губами смех Хонджуна. — Только ты можешь это сделать.       Чёрная куртка на плечах, сцепление рук. Старенький Харлей белым рассеянным кругом освещает заснеженную дорогу. Свет фейерверков растапливает снег в тысяче оттенков, а огни никогда не засыпающего города становятся другим выбором и возможностью ещё одного нового десятилетия.