Дети и звезды целуются в полночь, предавая себя

у кладбищенских кипарисов есть задачи вместо нас присматривать за мертвыми. они уже привыкли. и они делают это вернее нас и с большим постоянством; и тихонько шумят ветвями в знак сострадания, эти кипарисы, защищающие нас - это веера скорби.

***

яд пустился по венам, а на лице снова стали видны яркие алые полосы. слышно, как кто-то ведёт катафалк, в салоне которого пахнет дорогими духами и, кажется, смертью. в свои семнадцать лет Ли Феликс имел привычку: каждый день резать своё лицо тупым кухонным ножом, в маленькой ванной с одной работающей лампочкой в квартире родителей. обрабатывать раны разведенным водой спиртом и носить маску, чтобы никто не видел порезы. слёзы, пропитанные болью смешивались с кровью, падая на отбеленную поверхность раковины. — мерзко. — повторял он каждый раз и смывал водой следы. он со всеми здоровается, но не желает ни с кем разговаривать. он ест пиццу с четырьмя сортами сыра, а потом кладёт заменитель сахара в кофе. он покупает старую обувь на блошином рынке и никогда не чистит её. он невыносим, а когда его побитое тело бессильно падает на асфальт, появляются мысли о собственной никчемности. он бы курил, как пожарный, но наполненные болезнью лёгкие не позволяют даже пробежать пару сотен метров. но по ночам он пьёт пиво. самоубийца возможно. он не верит в бога, но молится о том, чтобы все уладилось. он знает свои недостатки, которые портят ему жизнь. но никогда не меняется. сейчас, обрабатывая ново-вырисованные раны, Феликс, глядя в зеркало улыбался самому себе, наконец никто не заметит его уродливое лицо.

***

на утро всё становится лучше. Ли идет завтракать любимыми блинами, которые ему каждый день готовит мать. — доброе утро, мам. — сопел парень и усаживался за маленький деревянный столик. — доброе… — не договорив, повернулась женщина с короткой стрижкой до висков черного цвета и посмотрела на лицо сына. — ты снова это делаешь с собой? — она погладила большим пальцем щёки Феликса и у нее брызнули слёзы, которые тут же были стёрты. парень ничего не ответил, лишь убрал свои пепельного цвета волосы в хвост, полил карамельным сиропом блины, отрезал кусочек, положил в рот и слегка сморщился, из-за большого количества сахара. — вкусно? — спросила мать, сев на стул рядом с сыном, положив тёплую ладонь на его плечо. — я добавила чуть больше муки, чем надо по рецепту, думала что все испортила. — с грустью сказала женщина. — идеально. у тебя по-другому быть не может. — парень повернул голову к матери и легко улыбнулся. доев почти всё содержимое тарелки, Феликс начал собираться на учёбу, надев чёрную рубашку, широкие брюки черного цвета и антрацитовые ботинки с шипами. взял соответствующий образу рюкзак, нацепив на него потертый значок излюбленной рок группы, надел маску и вышел из дома, попрощавшись с матерью. в школе шумно. многолюдно. страшно. можно сойти с ума, от сдавливающего напряжения в воздухе. от взглядов учеников, которые до жути интересовались почему на лице у Ли маска. главное для него было не схватить из-за этого панику. такие напряжения как всегда прерывал одноклассник Ли. — привет. — подскочил со скамьи в раздевалке парень, с повязкой на глазу. — здравствуй, Хан. — безэмоционально ответил Феликс и положил свои вещи в шкафчик с кодом. под освещением школьной лампы была видна гниющая кожа Феликса. у него были когти и острые зубы. мог дать отпор. — сегодня ветрено. — сказал Хан, глядя на окно. Ли же достал какой-то журнал из своего грязного рюкзака и принялся рассматривать картинки. — Ликс, ты меня вообще слушаешь? отодвинув рукой книжку от лица парня, Джисон ступал на тонкий лёд. нарушал покой акулы с острыми зубами. она держала во рту чей-то труп. — дети кричат на улице, пойди к ним, прими эстафету. — и скрылся с места ментального преступления. в коридоре словно все умерли, было пронзающе тихо. от запаха чьих-то духов Феликс чувствовал смутное отвращение. кислятина. он снова идет в пустующий кабинет химии. но кажется там уже кто-то сидит. Хван Хёнджин. запах сожженной спички, крокусы, ирисы, гиацинты, измельченные оливки, золотой мед и вино. его бедра, руки, лопатки — потухшие факелы. а голос — далекие крики умирающих китов на берегу. Феликс снимает маску и садится за последнюю парту, подальше от эфемерного мальчика. а он наоборот, не сбавляет обороты, подходит безумно близко к лицу. от него пахнет гвоздикой и мёдом. — поцарапал? — указывая на чужие щёки спрашивал Хван. — изрезал. — со смешком отвечает. — Asesinado y roto — без ошибки говорит на другом языке. — полиглот? — да Хёнджин разворачивается и с большим грохотом ставит свою кожаную, брендовую сумку на парту, он достаёт из нее три ватные палочки и полупустую (или наполовину полную) баночку, на которой большими буквами написано «раствор хлоргексидина». смачивает ватку и подносит к лицу Феликса, но руку тут же останавливают. — что ты делаешь? - скрепя зубами швыряет в сторону руку. не подпускает к себе. — сам знаешь, что не заживет, дома у тебя есть только бодяжный спирт отца, а это не особо эффективное средство. — откуда он все знал одному богу известно, хотя и тот усомнился бы. — хватит противится, я всего лишь хочу помочь. окинув своим привычным, словно незаинтересованным, взглядом лицо напротив, затаил дыхание, вглядываясь в мельчайшие детали, как будто в первый раз изучая фарфоровую кожу, изумрудные глаза, горящие ещё детскими огоньками и жаждой жизни. он дал немое согласие, опустив взгляд. Хван не просто так обрабатывал раны. не просто так смотрел на Феликса безотрывно. не просто так знал название его любимого комикса. не просто так знал, что любит Феликса до дрожи в пальцах и жгучего чувства в костях. а его любовь была пристрастна причинять себе боль. не по своей воле конечно. — он на этот раз задел тебя за веснушки? — кашель прорезался на последнем слове. — неважно. они и вправду отвратительные. я их срезаю ежедневно как сорняки в саду. — а я ежедневно мечтаю попробовать их на вкус. они восхитительны, Ликс. — срывается с сухих губ. он смотрит пристально, скользя глазами по изрезанному лицу. отвернулся. лицо заметно покраснело. возможно температура. Хван почесал руку и засучил рукав. на коже были пятна. — псориаз. у меня псориаз, Феликс, представляешь…. жуть. становлюсь похожим на мальчика из моего двора. мама говорит, что надо ложится в больницу. — вытащив скобы из рта выговорился Джин. — я тоже гнию иногда. зато с глаз часто капает ихор. забавное зрелище. — посмеялся Ли, вспомнив сегодняшнее утро в ванной. — как думаешь, мы завтра умрем до обеда или после? — это так важно? — не понимал Феликс. — если после обеда, то я смогу успеть увидеть тебя снова. а если до — то нет. — можно мне умереть до? — засмеялся Феликс. и тут же ему прилетел подзатыльник от Хвана. ненадолго тишина заполнила кабинет. в ушах был звон, голова начинала болеть, а два парня сидели друг напротив друга, заглядывая прямо в душу. пытались прочитать мысли. — хочешь посмотреть на мою коллекцию корабликов в бутылке? — прокашлявшись прервал молчание Хван. — в моей комнате их очень много. — приду. все равно завтра умру. — у них уже появилась своя шутка. — без меня только не умирай. кстати мы можем пойти прямо сейчас, все равно оба собираемся прогулять уроки. — вставал с места парень, взлохмачивая свои волосы. — идешь? — а. да. — воскрес и встал Ли, собирая свои вещи в рюкзак. тонкий кинжал вонзался в живот старой ведьмы, желудок могли расклевать вороны, глаза тускнеют, а во рту снова привкус крови. тварь умирает — умрет и кто-то ещё, только тогда Феликс всё же закроет счёт, только тогда не кинется вновь в погоню. пока они шли, Хёнджин вечно клонил к ветровке Феликса и его плечам. они оба сейчас в катафалке. один за рулем, а другой на заднем сиденье. — мы дошли. заходи. — сделал поклон перед дверью, рукой направляя на вход. в квартире пахло жженым сахаром и немного лавандой. заходя можно сразу увидеть деревянную стойку с фотографиями. сняв верхнюю одежду и ботинки, интерес Феликса взял верх и он приблизился к стойке. сверху были расположены фото зданий, птиц, неба и природы. ближе к концу размещался снимок слегка сгорбленной фигуры, опирающейся на кирпичную стену, при этом согнув одно колено и упираясь на другое всем своим весом. длинные, тонкие пальцы лениво держали сигарету. выражение его лица было похоже на монохромного серого призрака. от краев его губ исходил белый дым, растворяясь в волосах и смешиваясь с моросящим дождем, тем самым создавая странное чувство одиночества. два слова были написаны под снимком. сосед, курит. — ты фотографируешь? — подозвав низким голосом спросил Феликс. — иногда. — здорово выходит. это фото способно убить. — перевел взгляд на Хвана. — мне нравится. Хёнджин засмеялся и подхватил запястье Ли, украл его в свою комнату. в комнате пахнет приторно вишней, чуть кисловатой, внутри что-то морщится в отвращении. ребра скулят, сжимаясь до размера клетки один на один. рядом с зашторенным окном красовались прибитые к стене полки, а на них стеклянные бутылки, в которых виднелись кораблики. большие и маленькие, кривые и ровные. всякие. — вот о чем я говорил. это и вправду было чудесно. в каждой бутылке своя маленькая история. — крушение корабля? — указал на стол с разобранным, сломанным корабликом Феликс. — крушение меня… не важно — накрыл белой клеенкой стол с глаз долой Хван. — хочу чай. — присев на кровать вдруг сказал Ли. он пришел к нему - он немного устал за лето. у него под одеждой шрамы - Хван не увидит это. ему хочется выть, стать холодным осенним ветром. хочется жизни. плакать. верить. сидеть на крыше. он боится всего: фонарей и бездомных кошек. он боится космоса, вечности, темноты. только вечность - это просто цветы на твоем окошке. горький кофе и спички. обещание слепоты. — есть фруктовый и обычный невкусный чёрный. — Хёнджин сел рядом и почувствовал запах майской сирени. — какой будешь?… на минуту казалось, что в его волосах таилась та самая скрытая нежность. поэтому Хван сейчас рылся в них лицом так бесстыдно. — останешься на ночь? на улице холодно. — куда-то в ухо шепотом уговаривал Феликса. — ну, если ты так настаиваешь… — повернулся и тут же сдался на верную смерть. они оба тихо смеются, а уже родные взгляды будто снова переплетаются и между ними рождается новая вселенная, что в искусственном космосе съемной квартиры сияет совсем по-настоящему, оставаясь искрами в карих глазах. губы, как кометы столкнулись, поцелуй, сшитый неловко, прервёт циркуляцию крови. кисти рук, пересекаясь, сплетутся, и оба увязнут во тьме. у них больно ноют стигматы. воздух переворачивает одеяло из разбавленных сливок. они без рубашек, с отекшими синяками на ребрах и порезами на фалангах пальцев, с застывшими слезами-лунными камнями. прячутся в собственной меланхолии, но остаются вместе. волосы на покрывале, пока свечи намертво не угасают, артериально в нечто колеблясь. укусами по мышцам шеи, губами по сердцу цинично, и лишь черти пьют затеи, изгибы пальцев сошлись меланхолично. А над ними одежда из хвои, листвы и мха. шрамами, как корнями, исчерченное лицо, долгий вой, бесшумная поступь, иная стать, поцелуи в полночь со звездами. кости под рёбрами снова горят, руки скользят по телу. и оба представляли как завтра умрут после обеда вместе. а сегодня им приснится целая вселенная. самая настоящая. такая, где на нежной коже расположены необычайной красоты созвездия из родинок. такая, где тоже есть сотни маленьких звёздочек, но живут они не на небе, а в глазах другого человека, который для их галактики является солнцем. — спасибо, что сегодня пришел. — спасибо, что наконец-то позвал.

***

он уходит под утро - кровь бежит по его ладоням. больно ломит всё тело. Хёнджин — раздавлен и одинок. солнце. легкость. наверное, он что-то понял. ровно в час дня он выстрелит себе в висок. а второй наверное сбросится с крыши