Я вас любил

Это странное понятие "любовь" И тот, кто в сети её попал. И в моих руках ключи твоих оков, Смирись - послушной куклой ты стал!

***

Михаил неторопливо спешился, стоило заметить на пути к парадному фигуру Камалии. Женщина смотрела будто через него, когда он подал узду мальчишке рядом. Даже не потрудившись поприветствовать мужа Казань остановила его руку и жестом попросила помочь сесть на лошадь. Она искусная наездница, но всегда давала лицо мужу и братьям, как единственным мужчинам перед которыми могла быть слабой. Не видя нужды отказываться, Московский подсадил жену, а сам взял узду и пошёл в сторону городских ворот. Напряжённое молчание подкреплялось частыми тяжёлыми вздохами Зилаит. Она то мягко гладила лошадиную гриву, то поправляла головной убор, который и без того был на месте. Ни один из них не хотел начинать разговор, пока, наконец, они не достигли бойкого осеннего ручейка. Камалия впервые ощущала, что она растеряна, когда спрашивала: — И Нахичевать с её братьями тоже?.. — И её. — Безжалостно отчеканил Михаил, а потом обернулся к жене, снимая с седла. В его глазах только на миг проскочила искра жалости и тут же растаяла в праведном огне. Не этого Камалия хотела, не к этому шла, когда буквально по крупицам собирала мужа. Она лепила из гибкой глины город способный сочувствовать и переживать искренним слезам, а не диктатора. Как бы не хотелось того признавать, но все, и Саша и Москва ослепли, одни тянулись к старому, другие гнались за новым. Растерянная Зилаит не поспевала, хоть и умело то скрывала. — Миша… Ты меня ещё хочешь? — Голос незаметно дрогнул. Спина в объятиях женщины напряглась, как камень, она могла только прижаться к ней лбом. Нет сомнений, что она возьмётся за ятаган и встанет за спину Миши, как его женщина, как товарищ, они слишком давно вместе. Если не она, то кто? Камалия предаст свою дружбу, они, города, живут достаточно, чтобы прощать даже жестокие обиды. Как она простила и поняла, так пусть будет и с ней. — У городов нет ни начала, ни конца, ни родителей, ни детей, мы политическая держава, а уже потом личности. — Московский отцепил руки жены и обернулся вглядываясь в уже родные глаза, — Что я хочу и чего хочет народ не всегда совпадает, но выбора нет. Либо сжигают нас, либо сжигаем мы. — Я понимаю, понимаю! — Ладонями обхватила исхудавшее лицо и затараторила: — Но Данис не отвечает на письма, а Юра гонцов просто ворачивает даже не забрав конверт! Я беспокоюсь, слишком многое на кону, даже если вижу, на чьей стороне победа… — Встряхнула дурную голову мужу, — Хотя бы ты не молчи! Не забыл же, кто я? Как он мог забыть девку в рваном тряпье на белогривом коне с факелом и ятаганом наперевес? Безумнее и прекраснее её он не встречал, и не хотел. Второй такой не будет, это же Камалия! Тело татара, характер джигита и душа еврея, кто как не Зилаит могла соединить это в себе. Она особенная женщина, богиня его сгнившей в огне душонки. — Душа моя, пойми, времена меняются, всё не может быть как прежде. — С самой глубокой нежностью, что была в нём он поклялся, что никто больше не услышит этих слов от него, только она достойна, — Ты госпожа моей жизни, что хочешь проси, даже Россию, она твоя… Как могла Камалия просить всю их необъятную родину? Кто она, чтобы желать мир, будучи сверчком в нём. Алые губы дрожа просят: — Желай меня снова Миша, большего не надо. Умостив подбородок на каштановой макушке Московский напряжённо усмехнулся, почти всхлипнул. Прижал округлую голову к своей груди, погладил косы и не нашёлся что ответить. Он бы и сам рад сойти с ума в объятиях Казани, рвануть на другой конец страны и есть с аккуратной руки нектар. Он бы и рад, но пришла эпоха перемен, к хорошему ли? К плохому? Руками обхватив смуглое лицо Казами Миша осмелился наконец поцеловать открытый лоб. Заправил выбившиеся пряди за аккуратные уши и заговорил: — Я любил… Я вас любил: любовь еще, быть может, В душе моей угасла не совсем; Но пусть она вас больше не тревожит; Я не хочу печалить вас ничем. Михаил любил, как никогда и никого. Камалия протянула ему руку, даже когда у нее были шансы отвернуться, она защищала его спину, даже когда он перестал быть столицей. Стояла за плечом как щит, не уступающий Смоленску. Никогда любовь, которая была бережно взращенная на поле брани, не увянет не иссохнет окончательно. Мише она важнее всех кто будет потом, они уже будут данностью, а Камалия — его выбор. — Я вас любил безмолвно, безнадежно, То робостью, то ревностью томим; Я вас любил так искренно, так нежно, Как дай вам бог любимой быть другим. То правда, он безнадёжно влюблён. Сгорая в ревности, он меньше доверял Нижнему Новгороду, тот уж слишком ласково смотрел на чужую жену. Не по-братски, так не провожают взглядом избранницу друга (в том Москва никогда не признается). И всё же, быть может, Святослав лучший вариант для Камалии. Он способен бесконечно скакать с ней на лошадях и охотиться на фазанов и зайцев, не то что Москва, запертый в четырёх стенах из-за юной столицы. — Ты ещё пожалеешь! — Скривила губы Зилаит и топнула ногой для пущей угрозы, — Вот разведусь с тобой и выйду замуж за Святослава! Завидовать будешь, тебе придётся выписывать нам детей как столице! Годы шли, а Камалия так и осталась лёгкой на подъём, даже злилась на Михаила до боли карикатурно. Он мог только подхватить на руки поджарое тело и закружить, будто юнец возлюбленную. Выпишет он ей детей. Сам проследит, чтобы маленький городок построили рядом с Камалией и пусть радуется, и отвлечётся. А до тех пор: — Я уже жалею.