Еще одно убийство

      Печаль Тоги – темного, как спелый виноград, цвета. Ее причины запутаны, подобно нежным побегам лозы, голубым в лунном мерцании. В тенях под листьями сожалений, черных, словно клочки полуночного неба, поблескивают созвездиями скорпионы обид. Среди горьких плодов золотятся надкрылья обманчиво-неподвижных богомолов отчаяния. Временами Тога не знает, зачем пошла на то, чего нельзя взять назад. Ее веки набрякают от горечи, и слезы текут ядовитым дождем, превращая окно камеры в мутную, средневековую слюду. Тога знает, что стоит ей вырваться, как автоматические турели откроют огонь, не дав сделать и шагу. Располосуют ее тощее, затянутое в оранжевую форму «Тартара» тело не хуже, чем она полосовала своих прежних жертв.       Брови девушки надломно приподнимаются. Нет, ей не нравится здесь, не нравится выбор, который нельзя отменить. Это совсем не то, что убийство. Там Тога всегда могла взять назад то, что сделала. Каждый раз! Ведь стоило только попить еще теплой крови и посмотреться в зеркало, и правда вставала перед глазами так ясно и неотменяемо! Ты убиваешь тех, кто тебе нравится, и превращаешься в них. И они живут, пока не кончится кровь. А когда это случается – грустно, пусто, отчаянно! Но ведь они уходят не из-за тебя, ты не хочешь, чтобы это закончилось...       Ведь это такое счастье! Ты смотришь на мир глазами любимых, ты смеешься их голосом, ощущаешь их боль... Они этого не узнают, но ты даришь им счастье, которое никому другому не дано испытать! Ведь каждый из нас хоть раз, да задумывался: что, если люди вокруг нереальны? Что, если я единственный думаю, чувствую и мечтаю – а остальные лишь марионетки, куклы, фрагменты моего сознания? А что, если я и сам нереален? Всего лишь причуда Вселенной, сон бабочки, примостившейся на ветке под солнцем? Ни лучший друг, ни жена не сможет убедить тебя в своей собственной – и твоей личной – действительности. «Но вот я сижу в твоем кресле, – улыбалась поздними вечерами Тога, мерно покачиваясь из стороны в сторону, – и смотрю телик, настроенный по твоим вкусам... Ты был настоящим человеком, реальным... Я знаю, потому что стала тобой... Мой любимый! Все было взаправду... Я знаю...»       Она так легко увлекалась. Нутром чувствовала, кому это нужно, кого можно исправить. Словно художница, придирчиво рассматривавшая работы десятилетней давности, уже забытые, будто чужие, она кусала губы и боролась с учащающимся, жарким дыханием каждый раз, когда видела: один мазок красного может вдохнуть жизнь в чье-то уродское, черно-белое существование, в недоделанный карандашный набросок, посеревший от растертого по бумаге графита! Она влюблялась во всех, дотрагиваясь до потаенных, но всегда столь правдивых аспектов своей души. Была подругой, оторвой и дочерью – все для того, чтобы остаться наконец на пороге ночи, в тишине и наедине. И взяться дрожащими пальцами за рукоять своей хирургически точной кисти из стали. Окрасить алым серебристый горизонт под луной. И нырнуть в волны ночного моря, прозрачные, как дымчатый кварц, выйти из них другим человеком... И жить. И дарить любовь.       Так было, пока она не встретила его, уже столь красивого, окровавленного. Весь в поту, полуголый, со сломанными и наскоро перемотанными руками – и диким, рыщущим взглядом. Готовый драться ради человека, которого даже не было рядом. Он уже был прекрасен, его не нужно было исправлять – только целовать, ласкать, гладить! Неудивительно, что не одна Тога его полюбила!       Прячась по заброшенным складам в компании Лиги, девушка раз за разом возвращалась мыслями к его веснушкам, и крови на скулах, и сверкающему, живому взгляду. Ей хотелось стать им – сейчас же, и на как можно подольше! Подарить ему эту радость, это признание, эту... реальность. Удостовериться самой, что ей не привиделось и что все настоящее!       И вот однажды, во время очередного сражения, навязанного Лиге объединенными силами, он позволил ей порезать его. Хохоча, совершенно пьяная, Тога целовала его в тонкую, хрупкую рану, играла с капельками крови на языке – а он держал ее, держал за руки. В груди у девушки все замерло, горло перехватило.       – Отпусти! – потребовала она. – Или я...       «...Не смогу!» – Ее ноздри наполнял щекочущий, алый запах. Слюна, оранжевая от гемоглобина, протянулась от губ к порезу блестящими дугами. Тога зажмурилась, отворачиваясь – и, неспособная остановиться, лизнула снова. И снова. И снова. Он победил ее в этой игре, обманул, закружил... Разве это герой? Злодей! Такой же, как она... Девушка сосала кровь, обезумев. Глядела в глаза Изуку. И видела там решимость: дойти до конца, остановить ее – или погибнуть.       – Малы-ыш! – Она оторвалась от его раны, задыхаясь и плача. – Еще рано! Я обязательно сделаю это, но не сейчас! Не вынуждай... Я не выдержу!       Он победил. Он сломал ее. Если не этот, то следующий раз обязательно станет последним. Тога поняла, что не утерпит и выпьет любимого до конца, а потом... Он исчезнет, как и все остальные! Потому что это убьет его! Она убьет! Она будет виновата! И всегда была виновата...       А он все не отпускал. И она плакала. Рыдала на плече любимого, драгоценного и единственного. Всхлипывала, почувствовав на себе алый взгляд Сотриголовы. Хныкала, когда ей заломили руки и надели тяжелые, холодные стальные браслеты. Тога позволила им арестовать ее. Посадить в «Тартар». Позволила отнять у нее свободу, потому что та неминуемо привела бы к истерическому смеху над телом малыша Изуку. К облизыванию кафельных плит, на которых подсыхали бы последние капли его драгоценной крови. К мольбам, и объятиям, и страшной реальности:       Она. Была. Виновата. Во всем.       И теперь, сидя в камере, выходившей стеклянной стенкой в овальный бежевый коридор – где-то в самом сердце островной тюрьмы, отделенной от мира крепостными валами, скалами и бушующим, ледяным простором – Тога думала: «Малыш мой, я пошла на это, чтобы защитить тебя... Разве ты не видишь? Не полюбишь меня за это? Почему ты не приходишь ко мне?»       Здесь, в «Тартаре», время не имело значения. Тога быстро перестала считать дни, а охранники на ее вопросы не отвечали. Раз в сутки ее кормили какой-то витаминной кашей из картонной миски с картонной же ложкой. Поили холодной водой. В камере девушки не было ничего, только пол, стены и потолок, обитые упругим, пружинящим материалом. Туалет строго по расписанию – но сколько бы она ни пыталась запомнить время, часы расплывались перед внутренним взором кровавыми пятнами...       Но вот однажды охранники скрутили ее, стянули руки и ноги широкими ремнями, для которых в оранжевой форме «Тартара» предусматривались армированные петли. Посадили в кресло на колесиках и отвезли девушку, совершенно беспомощную, в комнату для переговоров. Когда охранники вышли, Тога подняла голову, скользнув взглядом по белым стенам и двери напротив. Створка приоткрылась.       Не помня себя, девушка закричала, пытаясь вырваться:       – Малыш... Изуку!..       Она смеялась и всхлипывала. Рассказывала ему, как ждала, как засыпала и просыпалась с мыслью о нем одном. Слезы смешивались со слюной, текущей по подбородку. Стуча затылком по подголовнику, Тога спрашивала:       – Ты же пришел за мной? Мы выйдем отсюда вместе? Я знала, что ты придешь! Я же сделала это ради тебя... Малыш мой! Ну же! Ну, что же?       – Тога-сан... нет. Я... – Ее любимый оглянулся на камеру наблюдения в углу комнаты. Словно искал поддержки. – Я бы хотел узнать у тебя пару вещей. Очень важных.       Девушка выдохнула:       – Ну конечно! Да, да, да! Нам еще столько всего предстоит узнать друг о друге! Скажи... тебе понравилось, когда я порезала тебе щечку? Или ты бы хотел, чтобы я полизала тебе подбородок? Шейку? Плечики? Я так мечтала покусать тебя за плечики, милый!       Изуку до белизны сжал губы.       – Нам нужно поговорить не об этом.       Он был таким мягоньким и сладким, когда смущался. Его щеки пылали, брови были сдвинуты грозно, но столь умилительно! Но...       – Так о чем же? – Внезапное осознание пронзило ее ледяным кинжалом. – Малы-ыш... тебя ко мне подослали... эти? Они? Сотриголова и другие?       Бедняга то ли помотал головой, то ли кивнул.       – Тогда пусть сами задают мне вопросы! Я с удовольствием поговорю с ними о том, в каком месте бы хотела тебя порезать... И как мечтаю поцеловать!       Изуку вздрогнул, как от пощечины, и девушка вдруг поняла. Поняла по глазам. По румянцу и неловким вихрам. Он был с другой, в его душе уже проклюнулись и расцвели чувства – не к ней. На мгновение Тога зажмурилась, осознавая болезненно-четко: «Ну конечно же. Он же... нормальный». В следующий миг она подалась вперед, насколько могла:       – Я хочу лишь, чтобы мы были счастливы! Представь, как мы были бы счастливы...       – Я был бы счастлив, если бы ты рассказала нам... мне!.. Рассказала, что нам нужно знать... Тут такое дело, понимаешь, мы никак не можем поймать Шигараки, и... Быть может, ты подскажешь, где у Лиги еще есть убежища?       Тога обмякла, привалившись затылком к спинке своего кресла. Ремни впивались ей в запястья и щиколотки. Смотреть на то, как любимый говорит чужие слова, как прячет взгляд, неловко пытаясь применить стратегии, несомненно, разученные в их академии для героишек... Это было невыносимо, но...       – Ты поцелуешь меня, если я расскажу? – Слова сорвались с ее искусанных губ сами.       Изуку застыл. Его лицо медленно приобрело цвет спелой свеклы. Кое-как преодолев ступор, юноша вновь посмотрел в линзу камеры наблюдения. И втянул голову в плечи.       – Н-н-наверное, это... н-ну... за... запрещено правилами посещения. П-п-понимаешь, герои в «Тартаре» на таких же правах, как и...       – Но ты сам бы хотел? – Безнадежное отчаяние и отчаянная надежда едва не разорвали сердце Тоги.       – Н-нет... Нет! – Изуку слишком поспешно помотал головой. Такой красный. Неловкий.       У девушки перехватило дыхание.       – Почему? Дай угадаю... Она смотрит? Она здесь, с тобой?! Та самая девушка из летнего лагеря? Коричневые волосы, карие глаза... Кажется, Урарака! Та, которая тайно в тебя влюблена!       – Влю... бле... на?.. – Губы у Изуку отчаянно задрожали. Он вскинул голову и взглянул в камеру. Потом перевел взгляд на Тогу. Потом снова на камеру.       Из груди Тоги вырвался смех, смешанный с истерическими рыданиями:       – Вы пришли вместе? О-о-о... Дай угадаю! Она навязалась? Упросила вашего Всемогущего? Ну, что же... Тогда я и ей скажу!!! Ничего вы от меня не услышите, если малыш Изуку не согласится поцеловаться!       Внезапно из динамика около камеры раздался мужской голос:       – Нельзя. Мидория-кун, охрана «Тартара» отмечает – вполне справедливо – что таким образом заключенная может получить каплю крови.       Изуку опустил голову и сжал кулаки так сильно, что до Тоги донесся скрип его белых перчаток.       – Но... – Его голос надломился. – Айзава-сенсей, – выпалил юноша на одном дыхании, – вы же присутствовали на нашем эксперименте с причудой Эри-чан, когда ее скопировал Монома! Один-за... Э-э-э, я хотел сказать, моя причуда... Она работает по тому же принципу! Даже превратившись в меня, Тога-сан не станет сильнее и не сможет вырваться из «Тартара».       Наступила короткая пауза. Девушка подняла голову, не смея дышать... Динамик хрустнул.       – Хм-м... Хорошо. Тогда, если ты не передумал, администрация согласна закрыть на это глаза. Всего один раз.       Тога укусила себя за губу, надеясь только, что это не сон.       – Она смотрит? – Губки девушки растянулись в отчаянной улыбке. – Скажи, малыш, вы с ней целовались? По глазам вижу, что нет! Значит, я украду у тебя первый поцелуй в губы... – Она со слезами в глазах посмотрела прямо в камеру наблюдения. – Но вы же герои, да?!       Изуку оказался перед ней, вспотевший, трясущийся, и девушка рванулась вперед, насколько могла. Парень глубоко вздохнул. Не оглядываясь на линзу камеры, наклонился.       – М-м-м! – Тога моментально впилась зубами в его мягкую, нежную кожу. Заскользила по ней языком.       Его рот был таким горячим. Всхлипывая, она лизала и чувствовала, как смешивается их слюна. Как напряжение и защитная, враждебная одеревенелость, сковавшая тело юноши, уступает место чему-то другому, потаенному, стыдному. Он не ответил ни на одну ласку. Не провел языком ей по небу, ни разу не прикусил губу, не потянул на себя. Дрожа, размякая, Изуку просто вытерпел несколько секунд ее отчаянных, сумасшедших движений – и отстранился, вытерся рукавом.       – Нет... – Тога мотнула головой. – Не считается! Ты любил меня! Ты и сейчас испытываешь чувства ко мне!.. Поцелуй, как положено! Чтобы я запомнила, малыш! Поцелуй, как бы поцеловал Урараку!       Юноша опустил голову. Его слова резанули, словно кинжал:       – Ты действительно любишь причинять людям боль. – В глазах Изуку сверкнуло что-то яркое, как зеленый огонь светлячков. Как прозрачно-салатовый корпус зажигалки. Как молния над июльским лесом.       Он взял ее за щеки и поцеловал снова. Медленно, осторожно коснулся ее губ своими. Выдохнул мягко-мягко, щекоча нежную кожу, приласкивая следы от укусов. Приник поплотнее – и легким движением подсказал приоткрыть рот. Ухватил ее верхнюю губку, потянул аккуратно, невесомо, словно во сне. А затем углубил поцелуй, водя кончиком языка по краешку ее зубов. Тога застыла в ступоре, не в силах пошевелиться, не решаясь отвечать ни единым движением.       Его язык защекотал ей альвеолы, и она застонала от этого ощущения – словно тысяча нежных прикосновений, заботливое поглаживание. Изуку вновь отстранился.       – Достаточно, – едва слышно выдохнул он.       – Нет, подожди! Это же... так хорошо! Ты же хочешь! Поцелуй еще!.. Я прошу тебя! – Она чувствовала, как болит сердце у него в груди. Почти слышала топоток, с которым Урарака должна была убегать, сжав кулачки, по белому коридору – прочь из тюремного блока, на свежий воздух.       Она только что разрушила что-то вновь. Только что снова убила. Слезы хлынули из ее опухших глаз. Задыхаясь, девушка принялась рассказывать любимому то, что тот хотел услышать. То, что сделает его счастливее. А весь остальной мир – безопаснее. И надежнее. Лучше – для таких, как Изуку с Ураракой!       – Я... я лишь только хотела... – давясь рыданиями, выпалила она напоследок. – Я просто хотела почувствовать, малыш Изуку, просто хотела убедиться!.. Это счастье!.. Это такое счастье, ты просто не знаешь... А я не такая! Я вижу по глазам, что ты обо мне думаешь! Но я люблю тебя... Люблю, слышишь, люблю!!! Ты настоящий, и всегда был настоящим!.. Ты же герой!.. Пожалуйста, пожалуйста, спаси меня!!!