Среди травы и цветов

На гору Наньпин снова пришла весна, пробуждая всё вокруг от долгого зимнего сна. Ярко светило солнце — его лучи пока ещё не обжигали по-летнему, а дарили тепло и умиротворение. Неспешно, будто лениво покачивались на ветру верхушки деревьев, щебетали птицы, а в воздухе стоял неповторимый аромат той самой свежести, которая бывает только в это время года. Маленький домик на горе Наньпин утопал в нежной молодой зелени. Там, за густыми ветвями, скрытые от посторонних глаз Мо Жань и Чу Ваньнин собирались в дорогу. — Ты так и не сказал, куда мы едем, — по лицу Мо Жаня гуляла добродушная улыбка. Предстоящее путешествие разжигало в нём интерес и любопытство. Чу Ваньнин наотрез отказывался называть их конечную цель, уклончиво сказав, что хочет ему кое-что показать. — Сам увидишь, — снова ушёл от ответа Чу Ваньнин, протянув ему две тыквы, доверху наполненные водой. — Вот, положи к остальным вещам. — Мы пойдём пешком? — Мо Жань оглядел содержимое мешочков цянькунь – смена белья, тёплые плащи на случай непогоды, приличный запас еды, – такого должно хватить на несколько дней, а то и неделю. — Возьмём лошадей в городке у подножья горы. Значит, путь предстоял неблизкий. Дорога то вела их через сочно-зелёные рисовые поля, то извилистым ручейком петляла между гор. Как правило, им удавалось к вечеру добраться до какого-нибудь небольшого городишки или деревеньки и остановиться там на ночлег, но однажды пришлось переночевать прямо так, под открытым небом. Они напоили и накормили лошадей и сами наскоро перекусили вчерашними баоцзы. Те хоть и были слипшимися и холодными, но во вкусе ничуть не потеряли. Мо Жань расстелил на земле кусок плотной ткани и улёгся сверху, а Чу Ваньнин аккуратно опустился рядом. — Жёстко, — пробухтел Мо Жань, ворочаясь и пытаясь найти положение поудобнее. — Ай-а-а-а-а! — Один из камней впился ему прямо в спину. — Бедная моя задница, после нескольких дней в седле она и так отбита, будто рисовый пирог, а тут ещё и это. — Ничего ей не будет, — Чу Ваньнин и глазом не повёл. Иногда незадолго до того, как Тасянь-цзюнь овладевал его сознанием, Мо Жань становился более раздражительным, чем обычно. — Мы могли бы устроиться вон там, ближе к воде, мягкая трава была бы куда приятней, чем камни да комья земли. — Так ступай, я тебя не держу, живущие в ней насекомые наверняка обрадуются свежей горячей еде, которая сама прибудет на их пиршество. — Ладно-ладно, — Мо Жань быстро сдался, прикинув, что перспектива искусанной задницы ему нравится куда меньше, чем задницы задеревеневшей. Можно, конечно, было бы возвести барьер, но тогда его пришлось бы поддерживать всю ночь, а в сон клонило уже отчаянно. — Тогда вот ты ложись поудобнее, здесь мягко, — он выставил руку в сторону и похлопал себя по плечу. Чу Ваньнин только фыркнул и перевернулся на бок спиной к Мо Жаню, подложив руку под голову, но тот всё равно сгрёб его в объятия и накрыл их обоих другим куском ткани. — Вот же упрямый, — Мо Жань тронул губами любимую родинку на его шее. — Нет уж, раз я такой горячий, буду тебя греть, ночь может быть очень холодной. И я знаю несколько способов согреться. — Спи давай, — отрезал Чу Ваньнин, но попыток выбраться из плотного кольца рук не предпринял. — Завтра после полудня уже будем на месте. — Хорошо, — Мо Жань ещё крепче прижал его к себе. — Спокойной ночи, сокровище моё. Они всегда засыпали вот так, в объятиях друг друга, переплетая пальцы, а размеренное дыхание и гулкое биение двух любящих сердец были им лучшей колыбельной. К обеду следующего дня они оказались в Линьи. Точнее, в том месте, которое когда-то считалось резиденцией одной из величайших духовных школ в Верхнем Царстве. От величественной цитадели Жуфэн — со всеми монументальными башнями и великолепными пагодами, — некогда бывшей главной жемчужиной оживлённого города, не осталось и следа. Как и от самого города. Пламя Бедствия уничтожило всё на своём пути. Теперь здесь были лишь развалины, которые природа уже начала потихоньку отвоёвывать себе, оплетая цепкими ветвями и покрывая мхом обвалившиеся каменные своды. — Мы сюда ехали? — спросил Мо Жань. — Не совсем, — Чу Ваньнин со вздохом, полным сожаления, оглядел руины, покачал головой и двинулся дальше за пределы города. Через несколько десятков ли они увидели поле, до которого огонь не добрался. Чу Ваньнин неторопливо спешился, и Мо Жань последовал его примеру. — Как же тут красиво, — он невольно залюбовался открывшимся перед ним видом. — Удивительно, что пламя сюда не дошло. Но зачем мы… — Ты говорил, твоя мама родилась весной? — перебил его Чу Ваньнин. От этих слов сердце Мо Жаня болезненно сжалось. Мама… Мама. Он понял наконец, что это за место. Когда-то много лет назад оно было совсем другим: мрачным, с тягучим и липким запахом гнили, испещрённым холмиками могил. А сейчас оно буйно цвело. Всё вокруг, куда дотягивался взгляд, было густо покрыто пёстрым ковром — алым, жёлтым, синим, — казалось, здесь намешаны все цвета на свете. Сильный цветочный аромат сменил разложение — в этом месте жизнь снова била ключом. Оно действительно стало красивым. Где-то здесь находилась и его мама. Мо Жань застыл на миг, рассеянно провёл рукой по верхушке травы и, будто оступившись, рухнул на колени. Мама. Воспоминания хлынули в его голову бурным потоком. С годами они, казалось, притупились и потускнели, но сейчас он вспомнил тот день ясно, словно это случилось вчера. Вспомнил до самого сердца пронизывающий холод; вспомнил свои заледеневшие пальцы с обломанными ногтями и чёрной от грязи каймой под ними, долгие часы рывшие каменистый грунт, чтобы как следует захоронить исхудавшее тело матери в общей могиле; вспомнил до тошноты сладкий запах разлагающейся плоти; вспомнил то, как обессиленный лежал и молил похоронить его здесь, молил лишь о быстрой смерти. У феи музыки из Сянтаня под конец жизни не имелось ничего, кроме рваных перештопанных лохмотьев, гнилой рисовой лапши с прогорклой ботвой и маленького сына, который был единственным светом, держащим её в этом мире. Но в итоге и он не смог её удержать. А теперь сын Дуань Ихань пришёл туда, где он её похоронил. Плечи Мо Жаня задрожали, он упёрся в землю руками, изо всех сил стараясь сдержать рвущиеся наружу слёзы. Мама, мама. Это я, мама. Я снова здесь с тобой. Я теперь совсем взрослый, мама. Что сказала бы Дуань Ихань, увидев, каким человеком он стал? В прошлом он совершил много плохого и причинил много боли любимым людям, он разрушил целые города, начисто стерев их с лица земли, но потом сделал всё, что было в его силах, чтобы искупить вину. Узнала бы она в Мо Жане своего маленького сына, которого наставляла не помнить плохого и совершать добрые поступки. Гордилась бы она им или презирала? Если бы Мо Жань только мог, он бы рассказал матери о своей жизни. Рассказал бы про семью, которая приняла его как родного: про дядю, тётю и своего дурацкого брата. Про всех тех, кто был добр к нему, невзирая на его скверный характер. Про свой собственный дом, который теперь у него появился, — тёплый даже самой холодный зимой. Мо Жань больше не мёрз, как тогда, в детстве. Рассказал бы про Гоутоу, про их маленький сад, рассказал бы про всё, что могло порадовать его матушку, опуская грустные моменты. Ты видишь человека рядом со мной, мама? Его зовут Чу Ваньнин, он добрый и благородный, и он лучший человек на свете. А ещё он почему-то меня любит. А я… А я готов отдать за него свою жизнь, но он никогда, никогда об этом не попросит. Вы так похожи. Я бы так хотел вас познакомить. Если бы я только мог… Я бы так хотел… Я… Слёзы катились по щекам Мо Жаня, оставляя мокрые дорожки на золотистой коже, а он, казалось, этого не замечал. Только когда Чу Ваньнин, опустившись на колени рядом, крепко сжал его плечо, он вынырнул из воспоминаний. — Она бы тобой гордилась, — тихо произнёс Чу Ваньнин, словно прочитав его мысли. А затем он трижды коснулся лбом земли. — Ей бы понравилось это место, — голос Мо Жаня дрожал. — Мама всегда так крепко любила жизнь. Может, если бы не ребёнок, её судьба сложилась бы иначе. Она бы заработала много денег и вырвалась бы из Терема Цзуйюй. Если бы я не родился, она… — Не говори так, — Чу Ваньнин покачал головой. — Это был её выбор. Однажды, когда она переродится, она обязательно проживёт хорошую жизнь. Однажды, быть может, вы снова встретитесь. Чу Ваньнин замялся, реакция Мо Жаня ранила его сердце. Теперь он сомневался, правильно ли поступил, приведя его сюда. Когда он только узнал, что окраины Линьи уцелели, ему показалось, что Мо Жань будет рад возможности поклониться могиле матери. И время подгадал так, чтобы они оба смогли ей поклониться. Но быть может, воспоминания были слишком болезненными. Они долго сидели вот так, не произнося и слова, а тишину нарушало лишь щебетание птиц и стрекотание насекомых. Они сидели так долго, что слёзы на глазах Мо Жаня высохли полностью. — Спасибо тебе, — наконец подал голос Мо Жань, крепко сжав в своей руке ладонь Чу Ваньнина. Он поднёс её к лицу и мягко коснулся губами. В этом жесте было много нежности, любви и благодарности – гораздо больше, чем он мог сейчас выразить словами. — Спасибо, что пришёл вместе со мной. У меня… У меня есть одна просьба. Давно надо было это сделать. Спустя некоторое время после их возвращения в маленьком домике на горе Наньпин появился домашний алтарь. Мо Жань собственноручно вырезал из дерева таблички, а Чу Ваньнин нанёс на них аккуратные иероглифы. Дуань Ихань. Сюнь Фэнжо. Сюэ Чжэнъюн. Госпожа Ван. Наньгун Сы. Великий мастер Хуайцзуй. Возможно, однажды мы и правда увидимся вновь.