The Black Death

Forever trusting who we are No nothing else matters

Штрих, два, резкое движение угля по холсту. Рассекая воздух, словно острое лезвие ножа, из темноты сознания возникает облик. Так рождается шедевр. Так пишется история одного самоубийства. Потому что влюбиться в Уэнсдей Аддамс — приговор. Гарантия на мучения, которые едва ли можно вынести и которые так тягостно желаешь познать. Пытки — её хобби, способ занятно провести время, и Ксавьер не против стать жертвой. С её появлением в Невермор, внутри Торпа что-то неумолимо стало меняться. Будто сердце, до того пребывавшее в немом молчании, напомнило о себе гулким стуком внутри. Сравнительно небольшим в масштабах мира, но в масштабах одного тела похожего на взрыв в Порт-Чикаго. Кипящий коктейль, разносящийся по венам, заражая и отравляя все живое внутри. В день, когда он увидел её впервые, он оставил на обороте своего рабочего блокнота эскиз. Черная орхидея и короткое Fatum. Ксавьер никогда не был фаталистом. Он не искал вторых смыслов, не доверял предчувствию, но это было исключением. Аддамс всегда исключение. Капля чернил посреди чистой поверхности листа, каждое «но» в конце светлой истории. Она вне правил, вне массы таких одинаково-счастливых, но по-разному несчастных людей. Трудно сейчас сказать, какая из причин послужила точкой отсчета для Ксавьера. Где была эта линия старта, эта грань между «до неё» и «после». Меж тем, сквозь ворох мыслей, на холсте проступали знакомые черты. Творец собственноручно писал свою смерть, и эта ирония не пугала Ксавьера. «Меня не нужно спасать» — и он верил. Верил, потому что в спасении здесь нуждался только он. Бумага и грифель — спасали. Масло, тушь, холст, кисти и время, вязь минут и часов, которые он проводил в своей мастерской в попытке вытащить ту, что въелась под кожу — вот, что спасало Ксавьера Торпа от его личной Черной смерти. Люди боялись чумы: запирались в домах, глотали микстуры, слезно молились. Глупые, они не знали, что у Смерти глаза цвета мориона, волосы цвета вороньего крыла. Она носит траур поверх школьной формы, играет Вивальди и не беспокоится о чужом мнении. Она — Уэнсдей, в среду рожденная, горем полная, но такая невыразимо нужная. Необходимая ,как кислород для поддержания хрупкой жизни. Вместо этого в Торпе все ещё жили звуки виолончели, движения тонких пальцев по грифу, танец смычка в руке. Уэнсдей умела растворяться в музыке, становиться её продолжением, проводником дивных звуков в мир, наполненный тяжелой тишиной. Она жила в своей удивительной реальности, до которой невозможно было добраться. Тартар и Хельхейм стали бы более достижимой точкой, чем орбита планеты Уэнсдей Аддамс. Уголь выпал из рук Ксавьера. Картина была завершена. Теперь с холста на него смотрела пара темных, как час перед рассветом, глаз. Тени искусно играли с обликом девушки, придавая образу живость. Казалось, что сейчас она взмахнет смычком и комнату наполнит каскад звуков, образов. Ксавьер смотрел, и впервые за долгое время внутри него было тихо.