Заплачут даже демоны
29 декабря 2022 г., 21:19
— Ты опять сидишь у открытого окна?
— А где мне еще дышать воздухом, Дуглас?
— Накинь плед хотя бы, — я аккуратно подхожу со спины, накрываю плечи.
— Подкрадываешься? — Саймон ухмыляется и продолжает смотреть сквозь пожарную лестницу на дорогу с нечастыми машинами, на дом напротив, на осеннее небо.
— Я просто волнуюсь за тебя.
— Как же… — он накрывает мою руку на своем плече, я чувствую холод серебристого металла.
Я чувствую холод от такого теплого человека, но дело не в Саймоне… Дело в том, что общество подобно животным… И этот протез на правой руке, как напоминание о людской злобе.
— Хочешь, попробуем вместе прогуляться? — я провожу по прохладе пальцев. Саймон улыбается, будто чувствует нежные прикосновения.
— Давай не сегодня, Дуглас.
— Тебе не надоело повторять одно и тоже? — я немного напрягаюсь, но все раздражение сходит на нет от грустного и теплого взгляда серых глаз. — Ладно, как знаешь, — сажусь рядом и молча смотрю вместе с ним в окно.
— Может, скоро ты устанешь пытаться… — Саймон кладет голову мне на грудь и прикрывает печальные глаза.
— Как знать… — Я убираю выбившиеся пряди ему за уши, стираю с носа угольную пыль. — Опять измазался и не заметил.
— Угу, — он сильнее кутается в плед. — И что бы я без тебя делал?
— Тоже самое, что и сейчас. Только без меня.
Небо за окном темнеет, пока облака становятся графитовыми, как радужка Саймона, а я прячу его в своих объятиях.
***
— Сними толстовку и сядь вон там, — Саймон указывает на высокий стул. — А ты не будешь раздеваться? — игриво вскидываю брови. — Тебе достаточно моего протеза. Он отшучивается, пристраивается напротив на полу. Карандаш ходит ходуном у него в руках. От этого зрелища невозможно отвести взгляда. Саймон — гений. За свой дар он уже поплатился, но… Но даже сейчас. Отсутствие здоровой конечности не мешает творить ему и дальше. Саймон продолжает то, что умеет лучше всего. Даже когда его лишили руки. До сих пор мурашки по коже от мерзкой истории, которую он поведал мне однажды вечером. Я встречал разных людей и делал разное, но не мог поверить в то, что услышал тогда. Саймон больше похож на ангела, чем на человека. Он отрешен, закрыт и до безумия полон. Идеями, созерцанием, живописью. — Тебе же миллион раз говорили про красоту твоего тела? — Саймон спрятал карандаш в карман рубашки. — Да. — Могу сказать еще раз, — он подошел ближе. — Саймон… — я притянул его к себе. — Ты дурачишься или рисуешь? — А ты чего хочешь? — он не сопротивляется, подходит еще ближе. Протез скользит по моему запястью. Саймон берет мою ладонь и прислоняет к своей щеке. — Саймон… — произношу я, скрывая дрожь в голосе. — Что ты заладил? Не первый год так величают, — он отпускает мою руку и уходит на место, оставляя меня в неловкой неопределенности. Я смотрю ему вслед, хочу что-то ответить, но молчу. В его пальцах снова начинает лавировать карандаш — торопливо, отточено, страстно. Я знаю это чувство: возбуждение от искусства, страсть к ровным линиям, транс. Только вот дело в том — это самое возбуждение пропитало комнату и душит. Причина не только в искусстве… В тепле от его едва слышного шепота, когда Саймон закусывает кончик карандаша и бурчит под нос. От изящества слияния с инородным телом, которое теперь стало полностью его частью. От умиротворения. Квартира Саймона — словно остров, где мы остались наедине с шорохом грифеля по бумаге.***
Я опять переступаю знакомый порог, кладу ключ на полку в прихожей. Доверие Саймона уже выросло настолько, что он отдал мне запасной ключ от собственной норки. Стен, благополучно скрывающих его от жестокого мира. Сегодня я тоже буду рисовать. Это мой любимый момент — я и он. Напротив друг друга. Набрасываем эскизы. Саймон снимает футболку. Она приземляется на пол, поднимает пыль. Острые лопатки, точеные ребра… Он всегда напоминал мне скульптуру. Заставлял разгореться внутри неведомому ранее огню, но Саймон не обжигал, а растапливал холод, засевший в недрах моего сознания. Я освобождаю его от ремня. Саймон не сопротивляется, помогает стянуть с себя джинсы. — Ты слишком податливый, — я провожу подушечкой большого пальца по его позвоночнику. — А тебе нужно по-другому? — он выглядывает из-за плеча — кротко, но решительно. — Ты чудо, — единственное, что я нахожу для ответа. — Дуглас, перестать. А то смутишь меня ненароком… Саймон стоит передо мной совершенно голый — смущаться начинаю я, а не он. Странное чувство. За годы в модельной карьере приходилось делать разное… Но нагота Саймона до безумия искренняя, будто жажда изувечить человеческую душу в ответ на свою боль, хотя такое точно не про него. — Чем будешь рисовать? — Акварелью. — Хорошо, — Саймон устраивается на стуле. — Подай мне мой блокнот, пожалуйста. Я передаю ему наполовину заполненный блокнот. Натыкаюсь на туман серых глаз. — Еще хочешь что-то сказать? — Знаешь… — я обрываюсь на полуслове. Он впивается в меня взглядом — в нем вопрос. Вижу, что он ждет, когда я решусь закончить фразу. Ладонь опускается на грудную клетку. Я слышу, как стучит сердце. Саймон не убирает руку, наоборот, прижимает, накрывая протезом. Я вздрагиваю от прохлады смеси металла и пластика, что так полюбил. Это ощущение словно напоминание: ангелам не так-то просто обрезать крылья. И вот он передо мной. Голый и незащищенный… Вложил в мои руки остатки доверия. «Чего же ты хочешь, Саймон?» Я знаю — ничего. Скорее это я стал тем, кто слишком многого ждет. Саймон не отталкивает. Он льнет ко мне, а я не в силах устоять перед этим доверием и простотой. Время почти замирает, будто искажает пространство — мне остается только повиноваться перед прямой тишиной. Среди молчания не более шелеста бумаги. Кажется, еще чуть-чуть и я застряну в вечности. В запахе красок, в скрипе половиц под ногами, в аромате кожи Саймона, исходящем тонким шлейфом от его тела. Мир закружился. Он застыл в этой комнате на четвертом этаже. Спрятался за стенами, за окном, в которое так любит смотреть Саймон. Железные пальцы плавно двигаются под моей толстовкой. Саймон ответил на прикосновения. Мне страшно до дрожи в поджилках, до сведения скул. Возможно, я совершаю ошибку, но остановиться не могу. Я затапливаю его волнами поцелуев — шторм. Настоящий шторм сменил штиль. Вот мы уже на полу. Вокруг разбросанные карандаши, мелки и листки. Блокнот, исчерченный наполовину набросками, словно подушка, нашел пристанище под его затылком. Пастель ломается от наших бурных движений. Мы изучаем тела друг друга, наслаждаемся. В слабости Саймона — сила. Пусть сейчас он и подо мной, но это он победил меня, а не наоборот. Он не давал мне упасть все это время, что я скитался один. Он пускал меня к себе изо дня в день — обшарпанная квартира на четвертом стала для меня домом. А что делаю я? Беру его на пыльном полу. Среди его мира, среди его души, среди остатков моей веры в себя. Я восхищался его силой, он — моим телом. Я восхищался его телом — он просто смотрел вперед. Два крыла за спиной так и остались с ним, просто обрели железную оправу. Влажные поцелуи. Глухие стоны. Клубок из частей тела, нежности и забытья. Только запах красок и пыль в воздухе.***
Я вернулся на следующий день, как всегда, вечером. Когда я уходил, Саймон еще спал. Привычно повернул ключ в замочной скважине, перешагнул через порог. Никого. Место Саймона заняли бесчисленные рисунки на стенах с моим изображением… И на мольберте… На полу. Буквально везде — полуголый я, позирующий, сидящий напротив и рисующий его, спящий я… «Это вчерашний». Пустота. За полгода я так и не смог вытащить его наружу. Никакие уговоры не действовали. А сегодня мой ангел улетел от меня на своих подбитых крыльях. Я сполз по стене, обхватил голову руками. Слез не было, одна лишь голодная боль и вакуум. На кровати одиноко ютился тоненький холст — снова фрагмент моего лица… и аккуратная подпись внизу: однажды я снова посмотрю в твои глаза, и тогда заплачут даже демоны внутри меня.
