снова зима

      рома ждёт. нахально просто, покачиваясь на скрипучей качели и выдыхая клубы пара.       не хочется молчать, но говорить не с кем, да и желания тоже немного.       он не предупредил, что придёт.       наверное, потому что и сам не знал, что так произойдёт.       поэтому он просто сидит на качели в чужом дворе, вслушиваясь в ночное безмолвие.       пусты все дорожки, площадки и лавочки у подъездов, во всех окнах горит свет и откуда-то оттуда иногда доносятся обрывки приевшихся за последнюю неделю новогодних песен и запах еды. даже птицы молчат.       и если исключить окна - стоит гробовая тишина, изредка прерываемая скрипом качающихся качелей.       роме категорично не нравится, поэтому он встаёт и только он успевает это сделать, как слышит пиликающую подъездную дверь.       под чужими ногами хрустит снег.       к нему подлетают, ощупывают и выдыхают жар в лицо. под чужим напором он падает обратно.       — ты что тут делаешь? — слава в распахнутой куртке смотрит обеспокоенно, глазами в глаза, впивается пальцами в плечи и спрашивает тихо. в одной из рук держит ключи с брелоком-лёгкими на них, что больно врезаются в куртку.       — сижу, — хриплый смешок вырывается сам собой.       с чужих губ слетает вздох.       — опять поссорился с тётей аней? — слава садится на корточки рядом с качелью, не разрывая зрительного контакта, но руками скользя вниз, переплетая их пальцы. — в новый год?       рома отводит взгляд, поджимает губы.       всё понятно без слов.       конечно поссорился. он всегда сбегал к славе, когда ссорился с матерью.       азарьев смотрит пристально, долго.       — пойдём, — аккуратно тянет на себя и встаёт. — света и тихон не будут против.       держит ромины ладони в своих и поднимает уголки губ в слабой улыбке.       — а с утра пойдёшь извинишься.       — но… — темников хочет сказать что-то вроде «но новый год это семейный праздник» или просто отказать, но не может.       слава качает головой, будто зная, что творится у парня в голове и высвобождая одну руку ведёт к подъезду.       в квартире азарьевых тепло и пахнет едой, с пестрящей звуками и запахами кухни выглядывает света, вытирающая руки полотенцем.       — ну с наступающим тебя, чудила, — хмыкает она, а после ехидно продолжает, — а я надеялась, что хотя бы на сегодня от тебя избавлюсь.       — не так просто, гадюка, — ехидный тон в ответ вырывается быстрее, чем рома успевает подумать.       — да я уже поняла, — света смеётся добро и скрывается за углом. — тиша, у нас гости, доставай ещё тарелку!       — кто? — краткое, лаконичное и холодное. тихон выглядывает в прихожую с равнодушием, но замечая рому немного смягчается. — а, это ты, проходи.       слава тихонько улыбается, наблюдая за этой картиной и вешает их куртки на крючок.       — где зал ты помнишь, — кивает он головой в проход. — давай-давай, я сейчас подойду.       рома облизывает губы и бросает взгляд вслед, проходит вперёд.       в зале оказывается ярко. гирлянды, ёлка и разложенный стол с большой тарелкой пахнущих мандарин посередине.       на диване, напротив стола, спит, свернувшись в клубок кошка. рома подходит ближе и чешет её между ушей.       лакрица лениво приоткрывает голубой глаз и дёргает губой, приветственно мурлыкая.       обычно это невыносимая кошка вздёргивала хвост и уходила в другую комнату, завидя темникова, но видимо сегодня она была в хорошем настроении. он был странно рад этому.       — что, сегодня без ссор? — насмешливый голос славы слышится над правым ухом, и рома вздрагивает от неожиданности.       — видимо, — уголки губ против воли ползут вверх.       азарьев усаживается на диван, мимоходом рукой гладя кошку, которая начинает ластиться.       — это прекрасно, — он улыбается в ответ, — уже попробовал мандарины? — рома качает головой, — хочешь?       — неа.       — жаль, — слава пожимает плечами, чистя себе мандарин.       они сидят пару минут в тишине, и рома до конца согревается. с щёк сходит краснота, а кончики пальцев перестают трястись, как осиновый лист.       — голубки, идите сюда, поможете! — зовёт света и слава сразу же подскакивает, утягивая за собой и рому.       как только они заходят на кухню, в нос ударяет яркий запах еды и темников на пару секунд замирает в темноте коридора.       слава проходя мимо сестры засовывает ей в рот пару долек мандарина, остальные вручая её мужу, с улыбкой спрашивает насчёт того, чем нужно помочь, и тихон почти сразу же отвлекается от пока ещё комковатого пюре, вручая ему сухую кексовую смесь.       света шутит что-то про отравление этой заразой и получает лёгкий подзатыльник от мужчины, сразу же недовольно щуря глаза, под смешки брата.       и роме становится так горько, потому что такого у него не было даже в самом раннем детстве, когда тётя мира ещё была жива, мать ещё общалась с бывшей женой, а сестра не уехала за границу, забыв о них.       а азарьевы были. здесь и сейчас, все такие взрослые, тёплые и счастливые.       слава оборачивается, будто что-то почувствовав, и они пересекаются взглядами. он вздыхает, расплываясь в нежной улыбке и кивая на смесь.       рома выходит из темени в тёплый кухонный свет.       — ты где там так долго болтался? — ворчит света, всем своим видом высказывая (напускное) недовольство.       — с лакрицой здоровался, — темников пожимает плечами, проходит вглубь и улыбается закатившей глаза девушке. — так что нужно сделать?       они быстро замешивают тесто, доготавливают что ещё не готово и всячески смеются. в какой-то момент света включает фрэнка синатру и начинает танцевать с тихоном, подпевая.       новый год они встречают мимоходом, тоже на кухне, выпивая по бокалу шампанского. рома морщится, но глоток делает.       удивительно, но подарки для него у азарьевых находятся от каждого по одному (тихон дарит ему книгу, на которую он давно поглядывал; света, фыркнув, вручает комплект красных шапки и шарфа и грозится открутить ему уши, если он не будет их носить; а слава протягивает коробочку с беспроводными наушниками, улыбаясь) и рома чувствует себя очень неловко, понимая, что все подарки, которые он подготовил — забыл дома под кроватью.       — ещё один повод помириться с тётей аней, — слава подмигивает, шутливо толкая в плечо и смеётся, видя его сморщившееся лицо.       а потом начинают греметь фейерверки, и света поторапливает всех выйти, светится от счастья и даже подпрыгивает, видя как на небе расцветают огненные цветы.       она стоит с тихоном чуть впереди, то и дело запальчиво ему что-то говоря, пока тот слушает, иногда кивая, с незаметной улыбкой.       — красиво, да? — азарьев спрашивает тихо, переплетает их пальцы, и рома молчаливо кивает, не зная, что и сказать.       слава тянется свободной рукой к его лицу и целует, нежно и тягуче, заводит пальцы за уши, ласково проводя по чувствительной коже.       и рома краснеет, непонятно от холода или горячего дыхания и вкуса мандаринов на губах, отвечает и старается вложить в поцелуй всё, что чувствует: нежность и детскую радость, огромную любовь ко всем азарьевым вместе и отдельную, ещё большую, любовь к славе.       слышит ласковый смешок в губы и, из-под ресниц, видит медовый взгляд в ответ.       — я так тебя люблю, — слетает с губ незаметно и слава замирает всего на секунду, после улыбаясь.       — я тебя тоже, — кивает он, заправляя чужую тёмную прядь за ухо, — больше всех.       на небе всё взрываются и гремят фейерверки, один краше другого.       — ром.       — м?       — держи.       в руку тыкаются ключи со знакомым брелоком-лёгкими.       слышен шёпот, врезающийся в шокированное сознание, выжигающийся на подкорке мозга:       — с новым годом, ромочка.