Роса

Ночами выпадает густая роса, и с берега Рассанны тянет сыростью. Ей не помехой ни крепкие стенки палатки, ни плотный войлочный пол, ни набитый сеном тюфяк. Свернувшись под шерстяным одеялом, подтянув колени к груди, долго и тщетно пытаешься согреться, унять мелкую дрожь, и не верится, что через каких-нибудь семь часов будешь задыхаться от жары и глотать пыль. Алва в одну из первых таких выстуженных ночей, явившись с военного совета запоздно, ворочался недолго, а потом позвал Дика, который всё никак не мог уснуть. «Что вы там копаетесь, оруженосец? Ложитесь сюда. Теплее будет». Алва произнёс это коротко и деловито — будто и не было жадных поцелуев в кабинете, у камина, будто не его ладони, твёрдые, горячие, забирались Дику под рубашку, гладили, дразнили, распускали шнуровку штанов. Будто не его шею Дик прихватывал губами, покусывая и вылизывая белую солоную кожу, не он стонал глухо и низко, нагибая Дика над столом и вбиваясь в него сильными глубокими толчками. Будто всё, что случилось за несколько дней до начала кампании, было лишь горячечным бредом, пьяной грёзой. Дик не спрашивал об этом, не вспоминал вслух. В конце концов, эр был прав: придвинувшись друг к другу, набросив одеяло поверх одеяла, намного проще согреться. И Дик лежал тихо, почти уткнувшись носом в плечо Алвы, вдыхая горьковатый запах трав и мыльного корня от его гладких, чуть влажных волос и кожи. Поначалу он думал, что возле Алвы придётся замирать, вытянувшись в струнку, опасаясь шевельнуться, чтобы не навлечь на себя ехидное замечание или тычок под рёбра. Но у Алвы под боком засыпалось легко — то ли и впрямь от тепла, то ли от кого-то необъяснимого спокойствия, разливавшегося внутри. Ни о чём не думалось, просто веки тяжелели, а телу было легко, и сквозь сон Дик, бывало, чувствовал, как обнимает своего эра, а тот не отталкивал… спал, наверное, ещё крепче. Просыпался Дик обычно в одиночестве: он был не настолько необходим талигойской армии, чтобы его торопились будить, ну, а эр не изменял своей привычке подниматься рано. Иногда ему приходило в голову, что с утра пораньше, на рассвете, неплохо бы погонять оруженосца со шпагой в руке, и тогда он крепко встряхивал жалобно зевающего Дика за плечо и с усмешкой следил, поигрывая эфесом, как Дик пытается проморгаться, вылезти из нагретой постели на холод и одеться, не перепутав пуговицы колета. Но и к таким побудкам Дик вскоре привык. К чему привыкнуть нельзя, невозможно — к теплу ладони, невесомо гладящей его по щеке, к тому, как кончики пальцев легонько проходятся вдоль дуг бровей. Такое случалось редко, всего раз или два, когда сквозь стенки палатки едва начинал просачиваться утренний свет, и сквозь прикрытые веки Дик слабо различал очертания бледного лица. Может, бывало и ещё, когда Дик спал, но отчего-то он уверен, что непременно проснулся бы. Проснулся и лежал бы, дыша через раз, боясь выдать себя, пока Алва прикасается губами к его макушке, виску, поглаживает волосы. И сердце всякий раз колотится истошно, будто вот-вот выскочит сквозь рёбра, и Дик не понимает, как же эр Рокэ не чувствует этого кожей… разве только у него самого пульс частит точно так же. Тихо выдохнув, Алва легко поднимается с постели, и на мгновение Дик чувствует холодок, который тут же пропадает: Алва подтыкает ему одеяло плотнее. Он одевается, бесшумно ступая, а Дик лежит, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь проглотить сладко-горький ком в горле. Днём Алва ездит верхом к реке, развлекается пистолетной стрельбой, спорит о чём-то с генералами, одобрительным тоном разговаривает с солдатами и лениво отмахивается от Феншо. Дика он иногда посылает за картами местности и чернилами, чаще — за вином, привычно зовёт юношей и смотрит рассеянно, сквозь него, а когда Дика в щёку кусает жужжащее полосатое насекомое, Алва утаскивает его в палатку и прижимает что-то едко-пахучее к укушенному месту, заставляет выпить горькой настойки, попутно втолковывая Вейзелю, что не собирается устраивать засаду на «барсов». Вейзель косится на Дика сочувственно, Алва насмешливо сверкает глазами и объясняет генералу что-то ужасно обидное про недалёких и неуклюжих молодых людей, которым дай только повод задохнуться от отёка и отдать Леворукому душу прямо посреди военного лагеря. Дик шевелит распухшими губами, сжимает и разжимает пальцы, думает про дуэль, до которой осталось два с половиной года. К ночи он снова старается лечь раньше Рокэ, чтобы постель успела согреться.