Save your tears

Ему тошнотворно смотреть на неё. Больше пары секунд невыносимо. Малахольная, вечно бормочущая что-то себе под нос, таскающая букашек и прочих мерзких созданий — могла бы оправдать себя в детстве, но Хелейна выросла и осталась такой же. Только выросшего Эйгона, который по-прежнему старался избегать её по максимуму, как и раньше, теперь упрекали, ведь он был не только братом, но и мужем. Ничего общего между ними, кроме пепельных волос и сиреневых глаз, он по-прежнему не находил. Но на всякий случай сторонился, будто боялся заразиться чем-то… что сделает их более похожими друг на друга. Он выгоняет её из покоев со своей живностью, грубо толкая в плечо. Тяжело вздыхает, едва замечая сестру в коридоре, бегущую напротив — развесёлую и воодушевленную с очередным до невыносимого бессмысленным монологом. О чем-то, что в этом мире может волновать только умалишённых, у которых других проблем просто не существует в силу их невольной отрешённости от происходящих вокруг событий. (А у Эйгона лично проблем было выше крыши.) Но насколько выдерживает, он идет рядом с ней, пока им по пути и не находится предлога, чтобы сбежать. А затем, даже не пытаясь казаться искренним, корчит гримасу извинения и оставляет сестру. Зубы скрипят от раздражения и некуда деть неприязненный взгляд, когда Хелейна открывает рот, чтобы произнести что-то нелепое, чему обязательно восхитится Отто, чему умилительно будет внимать мать. И Эйгону легчает только, когда получается с излишней сосредоточенностью заглядеться на вино в кубке, что бьётся маленькими упрямыми волнами о железные стенки. Он может абстрагироваться и несколько секунд не думать о том, как она его нервирует. И Эйгону легчает, когда крепкий удар по лицу от брата расцветает потрясающей воображение идеей в голове. Эйгон, — все верно, все как сестра говорила, — вспоминает о ней только, когда крайне пьян. Хелейна брыкается и странно мычит вместо слов и криков, ощущая себя удушенной под весом тела пьяного мужа. Не причиняя никакой ощутимой боли, пытается отодвинуть Эйгона рваными толчками в грудь. Эймонд врывается в их покои и скидывает брата на пол. Хелейна дрожит в объятьях спасителя, и старший Таргариен понимает, как многое упускал из виду. Нет, конечно, он знал, что братец неравнодушен к их полоумной сестрице... Но как же ему осточертело пытаться. Каждый раз он усиленно старается вызывать в голове образы красоток с Шелковой улицы, изгибы их тела и жар их желания. Желания получить денег, конечно, но кто станет разбирать. Эйгон зажмуривается, чтобы только не видеть неловкого выражения её лица и дрожащего неприглядного тела под ним. Но ничего не помогает. Раз за разом Эйгон сдается и садится на край кровати, горбясь. Хелейна тянется своей тонкой холодной рукой к его оголенному плечу, но он отшатывается, тут же подскакивает и одевается. Ему всего-то нужно несколько минут побыть наедине с собой, подышать, но эта сумасшедшая и в дополнение сердобольная не дает ему продыху. Один её вид вдруг небезучастного лица приводит его в исступление, так что прикосновения, особенно наполненные её наивным сочувствием, Эйгон не допускал вовсе. Она ведь даже не понимает, что совсем этим не так. Что с ним не так... Хелейна кутается в одеяло и со своим вновь безразличным лицом и безмолвием вовсе сливается с лунными светом, ярким, четко очерченным полотном проникавшим в их спальню. Эйгон с презрением и неконтролируемой обидой за то, что обязан делить с ней не только фамилию, но и постель, окидывает её взглядом, убеждаясь, что в следующий раз ничего не выйдет. Что с каждым разом он ненавидит её ещё сильнее, чем прежде. И затем уходит шататься по замку в поисках алкоголя. Чтобы вернуться и попробовать снова, когда будет налажен минимальный контакт с сознанием. Но никогда так и не возвращается. Хотят потомков? Так нужны наследники? Он запьется так, что все живое внутри него иссохнет, включая семя. Останется сил только на ни к чему не обязывающее совокупление с готовыми на все девицами, лиц которых он даже не вспомнит. Но эти его пьяные мысленные угрозы, однако, никогда не были надёжным планом, никогда не спасали от грядущих проблем. И однажды ночью Таргариен находит выход. Почти благодарно смотрит на стоящий перед ним ключ к свободе, который отражает свет луны своим кожаным облачением. Сиреневый глаз злобно смеряет его взглядом, пока Хелейна жмется к груди Эймонда. Просто позволить им наконец сделать то, о чем они боялись говорить в слух — идеальный вариант. Они оба будут довольны, наконец получив другу друга. Наследники обеспечены, а Эйгону не нужно будет больше страдать, каждую чёртову ночь убеждая себя забыть, что под ним его ненавистная сестра. Он оставляет их одних, не уверенный, что из этого выйдет. Но в следующий раз уже считает их тайно повенчанными и приходит в бешеное недоумение, когда бастард сводной сестрицы осмеливается позвать его жену на танец. Возлюбленную Эймонда точнее. Эйгон негодует в знак солидарности с ненавистью брата к Стронгам. Хелейне место где-то очень далеко от зоны комфорта Эйгона, где-то в дальней комнате, если не в подвале, но это не значит, что мерзкому племяннику позволено касаться её. Эйгон глядит на братца вопросительно и пытливо, настаивает хоть на какой-то реакции, когда видит ноль движения с его стороны. Неужели ничего не собирается делать? Его дело, Эйгону плевать на самом деле. Он получает блаженные минуты тишины, пока рядом отсутствует его жёнушка, которая то и дело, то бормочет что-то, то пыхтит над салфеткой, чтобы сложить ее в максимально возможное количество слоев. Ужимки, смешки и прочие звуки Хелейны вплоть до ерзания ткани платья о дерево стола — как он все это ненавидит. Ему нужно хотя бы несколько мгновений, чтобы забыть, как выносимо глупа она была, произнося тост за Бейлу и Рейну, как скомкано закончила речь и с глупой улыбкой согнулась над стулом. Да сядь ты, дери тебя семеро. Сядь и замолчи хоть ненадолго. Замолчи. Умолкни. Эйгону невыносимо постоянно слушать её бубнеж. И даже когда рассуждения касаются его, парень все равно ничего не понимает. Те вещи, о которых Хелейна говорит, даже в голову ему не приходили. Может только по пьяни. На пьяную голову приходит слишком много мыслей, хотя казалось, что спиртное должно помогать забываться. Единственный минус и то, что язык развязывается. В таком состоянии Эйгон бормочет что-то себе под нос, а Хелейна на удивление понимает. Она шепчет в ответ что-то утешающее, а Эйгону впервые не хочется кричать, чтобы она заткнулась. Просто не осталось сил, это ничего не значит. Он плачет. Это алкоголь выходит. Сестра утирает ему слёзы, пока голова его покоится на её коленях. Она даже не понимает, как ему тяжело просто существовать с тем набором качеств в семье, где в нем не видят ничего кроме соломенной куклы на горячо желаемом Отто троне. Как ему больно каждый раз не находить в глазах матери ничего, кроме желания угодить своему отцу. Хелейна не понимает этого, её голова полнится лишь мыслями о своих букашках. Но некуда спешить и некуда больше идти. Ему наконец можно отдохнуть, а не пытаться сделать Хелейну матерью. И никаких новых обязанностей не предвидится. Так что Эйгон остаётся у Хелейны в объятиях и там засыпает. Не подозревая, что тепла чужого тела и жара концентрированной заботы о нем под подушечками пальцем больше не предвидится. Эйгон вздрагивает и оборачивается на звук. Отлипает от окошка, в котором с опаской высматривал что-то в ожидании отплытия. Ему некуда спешить и негде больше приткнуться, но теперь точно никаких обязанностей и обязательств. Ему не привыкать трусливо убегать, он в мире с таким собой и со своими поступками. Потому что давно понял: как ни изголяйся, любви матери ему не получить. А все остальное можно купить. Сердце пропускает удары; за несколько секунд он в ужасе успевает подумать, что Эймонд ополоумел, как и сестрица, и отказался от их уговора. Или что каким-то неведанным образом Отто прознал про их план — и помимо позора и нотаций ему не избежать и телесных наказаний. Но в дверь входит Хелейна. Сестра тихо проходит, неотрывно глядя в глаза Эйгона, безмолвно утешая его, мол, это я, не переживай. Грудная клетка перестает бешено вздыматься. Она ставит на столик перед ним корзинку с обернутыми в салфетку ломтем хлеба, яблоками и ещё чем-то. Эйгон не задерживает взгляда надолго. Парень вспоминает, что она постоянно уговаривала его сходить на пикник, но он каждый раз рявкал что-то про то, что пусть тащиться в заросли к своим обожаемым клопам вместе с обожаемым братцем, который заделал ей детей. Та самая корзинка, которую она подготовила и не использовала. Таргариену думается теперь, что Хелейна хотела сходить именно с ним и дело было не в её любимых стрекочущих тварях. Но он не успевает сформировать возмущение этой нежной заботой во взгляде, как сестрица накрывает его своими объятиями. Эйгон позволяет ей и стоит неподвижно несколько минут. Затем как-то невероятно шустро и незаметно для своей заторможенности оставляет на груди его плаща брошку в форме жука. Эйгон замечает его позже, когда сестра выпускает его из объятий. — Пожалуйста, не пей много, — шепчет она, едва шевеля губами, — я хочу ещё однажды увидеться с тобой. Когда девушка почти исчезает в дверях, Эйгон сдерживает странный порыв позвать её. Позвать с собой. Уже заранее ощущая, как стискивает зубы от злости и опустошает бутылку за бутылкой, лишь бы не слышать в дороге её бредовых рассуждений и замечаний его поведению... Но все равно, вопреки этому, желание возникло и стереть этот факт из памяти не получится. Даже на мгновение накрывает подобием тоски по тому, что медленно таяло на глазах и бесследно грозилось пропасть из его жизни. Ведь раздражённо сжимать губы и закатывать глаза на любое действие жены вошло у него в привычку, стало частью его самого, и теперь он этого лишится. Больше не видеть этого невинного взгляда под собой, погруженного вглубь себя — напротив за столом и влюбленного — на её мерзопакостных созданий, будто они хоть что-нибудь сделали, чтобы заслужить эту любовь… Это будет странно ощущаться. Ему вдруг думается, что может Хелейна тоже несчастна. Тоскливая жизнь в замке и дар, который она не выбирала, больше похожий на проказу. Они бы могли вместе добраться до вольных городов, разойтись в разные стороны и никогда не встретиться. Но Хелейна всегда молчала о том, чем недовольна. В контраст к его слёзным изливаниям души на пьяную голову и безмолвным мольбам о помощи в глазах на трезвую. Кажется, сестра единственная, кто мог это замечать. Может, поэтому иногда по её щекам беспричинно катились слёзы. Уродливые и неугодные маленькие акты протеста прямо посреди безмятежности солнечного дня. Эйгон решает промолчать о том, что если хочет, Хелейна тоже может сбежать. Ему вообще всегда думалось, что сестре неизвестны такие понятия как мотивация, желание и недовольства. Но краем глаза замечая на лице в полоборота отвернутой Хелейны, слёзы, парень все же решает открыть рот. — Не плачь, — кидает Эйгон напоследок. — К твоему раскрасневшемуся лицу будут вопросы. Пока я не отплыл, нельзя чтобы они что-то заподозрили. — Привычный блаженно-недоуменный взгляд сестры в этот раз не поднимает внутри него бурю. — Не плачь.