Осколки

«Здесь явно была бутылка…» — заметил Рылеев, вернувшись домой после поисков внезапно пропавшего Трубецкого. Кондратий Федорович не знал, почему он запомнил тот факт, что этот предмет, а точнее его осколки, вообще валялись на полу. Рылеев не мог сказать, почему он запомнил, опрокинутый сосуд, от которого откололось три больших куска, и некого человека, которого он изволил запамятовать, невольно подвинувшего самый большой осколок к ножке стола. Кондратий Федорович мало может сказать о произошедшем десять минут назад, и как он доковылял до дома, чуть не валясь с ног, будто об его темя каждые пять минут постукивали холодным острием топора. «В самом деле, надо выпить…» — Кондратий Федорович чуть не ударился об угол предмета мебели, около которого еще утром был сосуд. Он заметил открытую недопитую бутылку вина и припал к горлышку так, как будто вечность скитался по пустыне и нашел ручеек. Казалось, что полчаса назад Рылеев шел вдрызг пьяным по улицам холодного Петербурга, хотя в этот день не выпил ни грамма — нужно было поддерживать ясность ума в такой важный день, но и это пошло не по плану, он был в бреду. *** «Каналья… чертов трус…» — Рылеев торопливо шел по морозным улицам Петербурга и судорожно глотал воздух больным горлом. Трубецкой не явился на площадь. Этот факт обухом прошелся по затылку Кондратия, почти заставляя упасть на колени. Участники восстания уверяли его, что диктатор на самом деле явился, но любой дурак мог понять, что это неправда. У Рылеева кружилась голова, он был болен. Побывав то в доме Трубецких, то в других возможных местах, где он мог находиться, он сдался. Все сегодня было не в его пользу. Хотя не факт, что только сегодня. *** Алкоголь точно отрезвил, успокоил его, распутывая мысли, которые стояли перед глазами плотным туманом: идея, предательство, гражданин, светлое будущее России, конституция, план… «Десятки фамилий, десятки коллег, десятки товарищей… всем им все равно», — он сделал еще один глоток вина. «Если завтра откроется, что в действиях нет истинной пользы, мы не примкнем к делу» — всплывшие в сознании слова Булатова вызвали у литератора ядовитую усмешку, вовсе не похожую на ту, которая была в его арсенале пару лет назад. «Это в вас нет истинной пользы, — мысленно ответил Рылеев на фразу, сказанную полковником, — Самодовольный тюфяк, ставящий под сомнение наш план... ничтожество… Мы все продумали… Я все продумал…». Со стороны могло показаться, что Кондратий — бездарный актеришко, которого попросили сыграть припадочного человека, услышавшего шутку: его ухмылка была оскалом, расползавшимся на бледном лице. Усмешка будто образовала заслонку, которая не позволяла внутреннему кому вылезти наружу — слезы будто законсервировали. Его тошнило, казалось, что ту самую разбитую бутылку поместили в его желудок товарищи, нарочито делая ему больно: «В действиях нет истинной пользы… Смешно!» — смешно не было. В голове вертелся один осколок мысли — шрапнель, которую Рылеев не пытался вытащить, а стремился тщательно упрятать. — Крах… На улице прозвучал выстрел, который вырвал литератора из потока мыслей. Рылеев дернулся, будто его ударили ножом в бок, и немного вина оказалось на его штанах. Кондратию невольно показалось, что это кровь. Бутылку с грохотом поставили обратно, пролив еще немного на скатерть. Послышались глухие суетливые шаги. Старая кряхтящая горничная со страхом обратилась к своему барину: — Здравствуйте-с, Кондратий Федорович… не изволите… Сдавливающий взор Рылеева, обращенный куда-то мимо старухи, говорил сам за себя. Заламывающая руки горничная выглядела болезненно как ее барин. Кондратия затошнило еще больше. Ему захотелось ударить служанку — она появилась в слишком неподходящее время со своими скрипящими руками и раздражающим до красноты глаз кряхтением. Рылеев ничего не говорил минуту, но, неожиданно для себя и старухи, то ли прошептал, то ли прохрипел с некоторым холодом и сдержанностью: — Изволю приказать оставить меня. Коридор казался слишком длинным. Тем не менее, Кондратий забыл, как добрался до своего кабинета, как нашел ключ от него в кармане шубы. Рылеев забыл снять верхнюю одежду и сапоги, развозя грязь по всему дому. Опомнившись, он скинул с себя заставившие тело незаметно преть зимние одеяния прямо на пол в коридоре. Кондратий Федорович, как обычно, заперся изнутри своего небольшого творческого уголка, скорее напоминавшего свалку, и скатился на пол, облокотившись на дверь. Последний раз в его кабинете был кто-то посторонний около двух месяцев назад. Рылеев не пускал сюда прислугу: многие вещи покрылись слоем пыли. он каждую неделю думал над тем, чтобы убраться самому, но тотчас же задумывался над планом восстания, гражданской лирикой, дальнейшими действиями. Мысли наслаивались одна на другую, Рылеев был в вакууме собственных идей, уже доводящих его до тошноты, но таких необходимых, как спертый воздух его непроветриваемой комнаты. Кондратий начал тихо биться головой об стену, глупо неестественно улыбаясь. Он не верил в то, что сегодня уже четырнадцатое декабря, что они так невежественно допустили присягу сената Николаю, что Каховский отказался убить нового царя, что диктатор восстания не явился, что все довольно стремительно рушится. Воздуха становилось еще меньше. *** Казалось, что собрание утром 14 декабря началось нехотя. Якубович недоверчиво смотрел будто на всех сразу, нервно покусывая трубку, Бестужев-Рюмин уставился на свои сапоги, а Каховский, видимо, собирался с духом, чтобы что-то сказать: — Я не буду заниматься цареубийством. Рылеев наконец оторвал пуговицу на жилете, которую теребил, не переставая: — Что это значит? — Это сумасшествие. Я не убийца. В наши планы не входило чертово кровопролитие. Он человек. Лицо Кондратия Федоровича скривилось так, как будто он услышал то ли запах гнили, то ли визжащую свинью прямо над своим ухом. — Вы хоть понимаете, что ставите весь наш план под сомнение? Разве ради идеи нельзя не выставлять напоказ свое малодушие? — Рылеев цедил слова, стараясь попасть каждым точно Каховскому в грудь, — Он нечеловек, он будущий самодержец, такой же, как все самодержцы до него, — Кондратий Федорович вот-вот сорвется на крик, — Вы хотите такого будущего для России? Хотите продолжения этой бесконечной вакханалии? Неужели нельзя побезумствовать хоть раз на благо отечества?! — бокал с шампанским полетел в стену, находящуюся за Каховским. Присутствующие на собрании испуганно, будто с сожалением смотрели на Рылеева. Все понимали, что в последнее время Кондратий Федорович не в себе, но никто не мог ему помочь. Рылеев отрицал, что он стал чрезмерно экспрессивен и раздражителен. Рылеев утверждал, что это просто стресс, вызванный глупостью и невежеством своих коллег. При попытке товарищей Кондратия Федоровича поговорить с ним по душам, поэт либо просто выгонял их, вдогонку обзывая самыми последними словами, либо цедил слова с несвойственной ему холодностью так, что разговаривать с ним было невозможно. Участники восстания невольно перестали относиться к его повторяющимся речам с прежней серьезностью. Литературные вечера прекратились, на балы он более не приходил. — Что же вы все молчите?! Черт знает что… Вам действительно все равно на судьбу отечества? Ничтожества… — Рылеев удалился к себе в кабинет, громко хлопнув дверью. *** Он перевел взгляд на половую тряпку, вероятно, оставленную прислугой, и хотел пойти наказать горничных за то, что они без разрешения проникли в его кабинет. Действительно, одна из служанок забыла когда-то вещь для уборки, но она была абсолютно сухая, никем не тронутая с того момента, как литератор изолировал комнату от остальных. Рылеев не принял во внимание не только, что он уже неоднократно ходил отчитывать прислугу, но и тот факт, что ключ, который всегда был у него, только один. Гробовая тишина иногда нарушалась сильным глухим кашлем одной служанки. Рылееву казалось, что она непременно должна кашлять кровью — это предположение бесило его. После минуты прожигания точки в стене, он печально посмотрел на его упавший мундир. Некоторые вещи не имеют веса, если ты более не офицер, казалось Кондратию Федоровичу. Рылеев решил подойти к зеркалу. С характерным гулким звуком ломающихся под ногами костей, он шел по исписанным им листам, которыми был устлан практически весь пол. На бумаге были и черты того самого плана, и перечеркнутые стихи, и спонтанные мысли, перечеркнутые еще сильнее. Напольное зеркало было грязным. От того, что света в кабинет проникало очень мало, из-за завешенных кроваво-красными тяжелыми пыльными портьерами окон, отражение Кондратия Федоровича казалось неестественно темным. Рылеев осел на пол и прижался лбом к стеклу. Он исподлобья глядел на себя затравленным взглядом. Его лихорадило и трясло. Рылеев прислонил обе липкие от пота ладони к зеркалу и закрыл глаза. «План…» *** Он сидел в том самом кабинете с семи часов утра. Ему нужно было закончить план, довести все до совершенства. — Сенат… Нужно отвести полки на площадь… Что делать с Николаем?.. — судорожно шептал Рылеев. Между участниками восстания давно были разногласия: кто-то предлагал свои детали плана, кто-то все бросал в самый последний момент, кто-то не разделял общих представлений о будущем России. Эти распри действовали на нервы, от них Кондратий Федорович болел чаще. — Ничего не получается… это я предатель… — шепот стал уже истерическим, — Они все меня извели, от них никакой помощи! Я делаю больше, чем эти хваленые офицеры вместе взятые! — Рылеев откровенно визжал, хватая бумаги и кидая их в камин, который не разжигали уже несколько недель. Прислуга уже не приходила на его крики — это было бесполезно. — Ничего не выходит… — Кондратий Федорович исступленно смотрел на гору бумаги в камине, находясь, казалось, уже в полной апатии. *** Липкие ладони с мерзким скрипом медленно поползли вниз по стеклу, будто вжатое в кожу острие ножа по горлу. В этот момент Рылеев думал, что его раскрасневшиеся от напряжения глаза очень скоро вытекут из глазниц — их резало, у него был жар. Зрительные органы были как будто затычками для бочки со смешанными мыслями разной плотности. Рылеев расположил лицо так близко к стеклу, что казалось, будто зрачки соприкоснулись с поверхностью. «Выступление уже идет, а план еще не закончен…» — Кондратий Федорович пялился на свои глаза в зеркало, будто рассматривал в них решение всех своих проблем. Рылеев вспомнил, что на днях зачем-то спорил с мужиком о судьбе России. Крестьяне для литератора были ничем иным, как трагичным обстоятельством в его жизни. Ему было грустно смотреть на обезличенных людей, которыми помыкают такие же обезличенные помещики. Рылеев упорно доказывал безграмотному человеку преимущества свободы, орудуя безоговорочными фактами, ведя блестящую, по его мнению, полемику. «Эк махнул, судырь! А кто ж править-то свободой изволит?», — услышав недоумение мужика, Рылеев разозлился, топнул ногой, словно ребенок, и ушел. «Не понимают своей же выгоды… святая русская простота… — Рылеев начал грызть ноготь, — Хотя какая там к чертям выгода… они слишком наивный и добрый народ… Но надо же нам избавиться от этого рабства в конце концов! И в самом деле, какие же глупые…» — Кондратий Федорович был так доволен своими размышлениями, что улыбался так, как будто в первый раз обо всем этом подумал. Случай с мужиком он вспоминал обычно по четвергам или вторникам, а потом сразу же забывал. Рылееву вдруг показалось, что в окно ему кинули камень. Кондратий Федорович сразу решил, что это случайность, но мысли о том, что это сделали с какой-то целью наполняли его и без того воспаленное, как налившаяся гноем опухоль, сознание. *** «Переубедить. Заткнуть. Уничтожить» — по мнению Рылеевв, так обычно действовали его оппоненты в споре, но никто обычно не мог вести полемику с Кондратием Федоровичем, так как тот, по сути, не слушал никого. Но один раз что-то кольнуло его точно в самый чувствительный спинной нерв. Он припомнил спор с кем-то из членов южного общества. Лишь один вопрос заставил почувствовать, что кислород будто закончился: «А что будет дальше?» Что-то будто оборвалось. Рылеев начал спорить, четко проговаривать нечеткие детали отдельного плана на будущее, браниться, снова крутить одну из несчастных пуговиц на жилете, но литератору казалось, что прав его оппонент, хотя тот просто задал вопрос, словно простреливший колени Кондратия Федоровича. Он выкрикивал ругательства спорящему с ним человека до хрипоты, после чего «южанин» поспешно удалился, поглядев на него как на полоумного, но Кондратий продолжал ругаться непонятно с кем. Литератор бранил себя и никого больше, обзывая последними словами и членов общества, и крестьян, и все дворянское население. В тот день половина его посуды была разбита вдребезги, так же как и его сердце. Рылеев понятия не имел что будет дальше и не в состоянии был придумать. *** Воспоминания вызвали болезненный импульс в районе паховой области. Кондратий прикрыл глаза, нарочито стукнувшись головой об зеркало, и начал поглаживать полувставший член через штаны большим пальцем трясущейся руки. Чем больше он повторял про себя тот самый вопрос, тем возбужденнее он становился. «Будто так легко это все придумать… да у них самих нет плана… южные уродцы, — литератор будто мурлыкал и плевался ядом одновременно, — Будто вообще нужен план! Тут нужно действовать по наитию души… сердце настоящего революционера всегда должно подсказывать, что делать.., — с рваным полувздохом Рылеев судорожно снял брюки с кальсонами и, плюнув на руку, принялся водить ладонью по твердой плоти. «Все так отчаянно пытаются раздавить меня: то царь, то так называемые коллеги» — Кондратий усмехнулся и до боли сжал член. Казалось, что его ладонь влажная не от слюны, а от крови. Литератор исступленно глядел на свои разбитые черты лица: он выглядел так, как будто на его глазах умерла его дочь, которую он с такой любовью растил, отдавая всего себя. Рылеев понимал, что в этом есть львиная доля правды — он лишился чего-то равноценного собственному ребенку. Глаза стало невыносимо жечь. Кондратий начал двигать рукой активнее, пытаясь вызвать хоть какие-то ощущения в немеющей паховой области. Член начал опадать — его злило то, что он не получал удовольствия от процесса с самого начала. Глаза Рылеева будто лопнули, из них словно потек весь тот гной, который копился неделями. Его дыхание прервалось, литератор зажмурился точно он увидел вспышку света. Он наконец заплакал. — Нет у меня… у нас… никакого плана, — последовал резкий всхлип, разрезающий воздух, — Никому мы не нужны: ни себе, ни крестьянам, которым мы хотим помочь.., — Кондратий шептал, судорожно захлебываясь воздухом; слезы текли не переставая, — У нас было такое светлое будущее! Мы так горели идеей, а теперь сами сгорим дотла в этой затхлой империи!!! Ненавижу… Будьте вы все прокляты!!! — теперь весь дом пронизывал будто рев подстреленного животного — Рылеев рыдал, задыхаясь от собственной беспомощности. Что-то внезапно заставило литератора подскочить и кинуться к камину, взять кочергу и начать бить зеркало со всей дури. Первый удар, второй, третий… Кондратий бил уже деревяшку, превращая ту в щепки. Истошный крик Рылеева был слышен даже на улице. Время словно замедлилось, осколки после первого удара летели чрезвычайно медленно. Литератору казалось, что он тонет в кусках стекла, ему нечем было дышать, он стал в конвульсиях глотать воздух, повалившись на устланный осколками пол вперемешку с листами исписанной бумаги. В запертую дверь ломилась прислуга и пришедшие с выступления члены общества, но Рылеев не слышал никого из них. Он был на грани обморока. *** Во время очередного собрания у Кондратия Федоровича четыре года назад участники восстания были навеселе. Тогда не было ни запертой комнаты, ни споров, вытягивающих все соки. Наоборот, это было похоже на компанию друзей, понимающих друг друга с полуслова. Тогда не было раскола между обществами, каких-то обид и отдельных планов. Все с искрой энтузиазма верили в победу над гнетущим режимом. — Кондратий Федорыч, прошу! — Бестужев-Рюмин взглянул на литератора с долей озорства, предлагая исполнить трюк с бокалом. В то время между участниками восстания царила дружеская и, в какой-то степени, добрая атмосфера. В уютном зале было множество канделябров со свечами, от которых лился золотистый свет, обволакивая лица приятелей, создавая приятное ощущение всеобщей тайны, которую ни в коем случае никто не раскроет. — Я лучше понаблюдаю, — литератор с милейшей улыбкой и неким предвкушением откинулся на стуле, весело поглядывая на своих коллег. Ему казалось, что все происходит так, как должно быть: Кондратий много работал как над своими произведениями, так и над начальными этапами плана восстания, ходил на балы, читал свои стихи — ничего лишнего. Он был тем человеком, от которого никто не уставал: от Рылеева лилась светлая искренность, ничуть не обидные дружеские колкости, энергия и свежесть — все, напротив, были очень рады его обществу (наверное поэтому участники восстания негласно решили проводить встречи именно на квартире очаровательного литератора). Слуги с, казалось, заботливой неторопливостью носили шампанское и посуду, а та старуха-служанка не выглядела такой старой — наоборот, приподнятое расположение духа офицеров точно прибавляло ей жизненных сил. Сергей Иванович отвлекся от дискуссии с Трубецким и с неким озорным волнением провернул трюк со стаканом под бурные аплодисменты. Собрание ощущалось как семейное застолье пусть даже с порой ворчливыми, но родными людьми, с которыми было очень даже приятно поспорить. Идиллия, какая-то своеобразная торжественность и доля милой детскости — все это происходило поздними вечерами на квартире Рылеева. *** Кондратий смеялся сорванным голосом — ему казалось, что осколки наполнили его глотку. Голова и уши тоже были будто наполнены битым стеклом. Страшная боль пронизывала его тело, литератор думал, что сейчас умрет. «Зачем только я жил.., — взгляд литератора уткнулся на люстру, с которой мелкими комьями валилась пыль, — Я ничтожество, я заслуживаю смерти за свою убогость… Мне незачем быть здесь… Простите, коллеги», — чувство вины за свои действия, а точнее за бездействие глодало все его нутро; Рылеев начал шептать извинения всем членам как северного, так и южного общества, всему отечеству. Осколки впивались ему в спину, так же как и суровая правда — Кондратий разочаровался в их пламенной идее. В глазах темнело, но в то же время взор прояснился, его больше не трясло так сильно. Лихорадочные мысли наплывали уже не с такой скоростью как раньше. «Крах» — последнее, о чем подумал литератор, перед тем как упасть в обморок; у него совсем не осталось сил. В то время когда коллеги Рылеева выломали дверь и бросились к лежащему на полу, Кондратий уснул, не успев выстроить еще одну цепочку мыслей. Литератора куда-то несли, будто он был бездыханным телом. *** Месяцем позже Кондратий Федорович пребывал в сумасшедшем доме, привязанным к грязной кровати, думая о том, что так и не закончил свой план. Десятки человек убили, сотни людей сослали, а четверых, самых важных лиц революции, неумело повесили как подзаборных воров. Тело только одного из главных участников восстания было обречено на обезличенное существование: Рылеев умер вместе с ними, со своими коллегами. Осколки его здравых мыслей, невыносимой боли и искорки надежды остались там, в его пустующем доме, месте, где расцвели, а затем вдребезги разбились их амбиции. Бледный как смерть дневной свет, февральский холодный ветер, новая эпоха тоски и еще большей несвободы — все это продолжало впиваться в спину Кондратия Федоровича кусками разбитого стекла.