В яблочко

Фэн Синь прицеливается. Долго просчитывает траекторию, настолько, что руки уже дрожат от напряжения, рождённого натяжением тетивы. Он очень старается, однако… Стрела попадает в мишень — но не в центр! — и то, что она вообще пробила деревянную дощечку — чистой воды везение, потому что мышцы плеч его ощутимо ноют от каждого движения. Фэн Синь издаёт шумный вздох. Он практикуется с самого утра, и к полудню уже порядком устаёт. Сначала он думает, что шаги за спиной ему показались — мало кто бывает в этой части тренировочной площадки, потому что лучников в монастыре Хуанцзи можно пересчитать по пальцам. — Что же я вижу? — раздаётся ехидный голос, и пальцы у Фэн Синя сами собой сжимаются, когда он разворачивается лицом к Му Цину. Видеть насмешку на его идеально бледном лице так же мучительно, как и невозможность испортить эту ухмылку увесистым кулаком. — У нашего главного стрелка не получается попасть в цель? — Иди к чёрту, — Фэн Синь закрывается от него, хмурясь и отворачиваясь. Мало кто из послушников монастыря знает, почему он выбрал именно лук в качестве своего оружия, потому насмешки — вполне нормальная реакция на подобное «чудачество» у детей. Сначала Фэн Синь обижался, однако теперь это его уже не волнует — он привык. — Я уже устал от беспрерывных тренировок — конечно, у меня сейчас не получается! Ещё ты лезешь, куда не просят — шёл бы ты по своим горничным делам по-хорошему! Руки Му Цина сильные — они сталью стискивают его воротник. Он пышет гневом, однако Фэн Синь чувствует от этого садистское удовлетворение. — Что, неприятно, когда указывают на твои слабые места, а? — Заткнись, — голос Му Цина звучит у самого лица, каждое слово он выплёвывает, сверля Фэн Синя взглядом. — Ещё одно слово, и я… — Что ты? Ты ничего мне не сделаешь, силенок не хватит, — Му Цин сверкает глазами недобро, готовый в любой момент атаковать — и не важно, какое воздаяние за этим последует, он будет счастлив просто вмазать этому придурку как следует. — Ручки трясутся от натуги, или мне кажется? Фэн Синь молчит долго, и они стоят, замершие, напружиненные, готовые затеять драку, которую затевать точно не стоит. Скорее всего, их обоих накажут, а такое унижение перенести будет тяжело. Особенно Му Цину, вдруг мелькает в голове у Фэн Синя мысль, но он тут же отгоняет её от себя, как назойливую муху. Вот бы Му Цин был этой мухой. — Я смогу это сделать, — наконец говорит Фэн Синь, заглядывая в глаза. Он не может понять, что видит там, прежде чем оттолкнуть его от себя и пойти вытаскивать застрявшую в дереве стрелу. — Да хоть тебе назло, я попаду в цель. Спорим? Тот некоторое время молчит, после чего медленно выдаёт, будто бы сомневаясь: — Спорим. Теперь они оба молчат, и, хотя мысли Му Цина остаются для него загадкой, Фэн Синь обдумывает, как теперь ему быть, чтобы выиграть спор. Он предложил этот уговор на чистом упрямстве, и, похоже, на той же упертости приведёт его в исполнение, чтобы просто выиграть у этого придурка. Из принципа. — Мне нужно будет время для подготовки, — признаёт он наконец. — Когда я попаду в цель, я позову тебя первым делом и всё покажу. Весь следующий день Фэн Синь занят тем, что упражняется в стрельбе. В конце концов, эта изнурительная тренировка превращается для него в бесконечное повторение одних и тех же действий: истратив весь свой запас стрел из колчана, он достаёт их из своего стрельбища, снова встаёт на позицию и прицеливается. Он уже не думает о том, как бы просчитать траекторию полёта, потому что это потеряло всякий смысл — в один момент он понимает, что стреляет без этих размышлений даже лучше. Возможно, лучшее, что он может сделать — это отработать свои навыки до автоматизма, не забивая голову всякой ерундой. Ведь на поле боя у него не будет времени, чтобы подумать, так какой в этом смысл? Где-то к моменту, когда у третьей стрелы ломается наконечник, Фэн Синь понимает, что с него на сегодня хватит. В тот день он едва доползает до своей постели. Он так и не приближается к тому, чтобы всегда попадать в самый центр мишени, и это ужасно злит его. Он думает об этом до глубокой ночи, пока не забывается беспокойным сном, и ему снится злая ухмылка на лице Му Цина. Фэн Синь никогда не хотел, чтобы тренировки давались ему с таким трудом — кто в здравом уме будет намеренно усложнять себе жизнь? Он вполне мог бы всё время практиковать фехтование, которое давалось ему куда лучше стрельбы. И всё же… Стоит ему взять в руки лук, как все отчего-то начинает играть другими красками. Ему вспоминается прошлое, та жизнь, которую он оставил, оказавшись на службе у наследного принца. Его семья, которая была вынуждена отдать сына в Императорский дворец, потому что лишилась единственного кормильца. Единственное, что связывает Фэн Синя с погибшим отцом, — это его лук, как единственная вещь, оставшаяся от него после смерти. Кто-то скажет: какая банальщина, но это действительно важно для сына, желающего лишь сохранить память об отце и выразить свою сыновью почтительность. Растущее и развивающееся государство Сяньлэ то и дело ввязывается в войны, чтобы продолжать расширять свои границы. В этом не было ничего особенного: мужчина ушёл на войну и уже не смог вернуться. Фэн Синь никогда не винил никого за это, ведь гибель во время боя была такой же закономерностью, как и постоянные, непрерывные конфликты с соседними государствами. И, уж тем более, в его сердце не поселилась обида на правителей Сяньлэ, которые делали всё, чтобы людям жилось лучше, чем раньше. Это просто произошло, и ругать ему теперь некого. Просто беря в руки лук, Фэн Синь чувствовал, будто он становится ближе к своему отцу, и с каждым попаданием в цель приближается к тому пониманию жизни, которой он жил, будучи на службе у Императора. Ведь это на самом деле большая честь — умереть в бою. Если бы Фэн Синь хотел умереть, он бы предпочел смерть на поле боя, достойную и героическую. С момента спора с Му Цином Фэн Синь совсем забрасывает фехтование. Он непрерывно тренируется, не забывая помогать Его Высочеству. Му Цин же ведет себя, будто ничего и не случилось. Се Лянь лишь сокрушённо качает головой, глядя на круги под глазами Фэн Синя, несерьёзно журя друга за упертость, но даже он не в силах остановить его. Так проходит целый месяц, и у него уже имеются заметные успехи. С каждым разом попадая в цель всё чаще и чаще, Фэн Синь готов взорваться от радости, однако он до сих пор не очень уверен, что под пристальным взором Му Цина сможет не облажаться. Однажды они снова ругаются — ну что за неожиданность? Позднее лето — пора сбора урожая. Их троица также вызвалась помочь со сбором яблок в садах монастыря, и, поскольку ученики никогда не расстаются со своим оружием, Фэн Синь, Му Цин и Се Лянь также берут с собой своё. В саду пахнет спелыми плодами, сладковато и приятно, и под ногами целый ворох полугнилых яблок, которые не нужны даже птицам. Фэн Синь, оправив на спине колчан с луком, наклоняется, чтобы поднять одно относительно сносное, обтирает его о штаны и вгрызается зубами с чистой стороны. — Зачем ты даже сюда этот лук притащил? — фыркает Му Цин, оглянувшись на своего компаньона. Фэн Синь хмурится, глядя на него со сдвинутыми к переносице бровями, и бурчит: — Тебе-то что? — Да просто… я тут вспомнил про наш спор, — ухмыляется тот, срывая яблоки с ближайшей ветки. Красные и наливные, они выглядывают из-за листьев и выглядят очень аппетитно. В этом году яблок столь много, что кажется, будто они на самом деле бусины с браслета знатной и богатой госпожи. — Уже целый месяц прошёл, а ты всё такой же никчёмный, как и раньше? Фэн Синь чувствует, как пылает от злости его лицо, и скалится. Му Цин прекрасно видел, как он тренировался весь месяц! Последние капли неуверенности, оставшиеся в нём, будто ветром сдувает. — Как ты смеешь так говорить, придурок! Чёрт, ты сам напросился! — он молниеносно выхватывает стрелу и лук и прицеливается на глаз, как и учился. Лицо Му Цина бледнеет, потому что Фэн Синь будто метит прямо в него, однако он не успевает отреагировать. И никто больше не успевает — Се Лянь слишком высоко на дереве, остальные адепты разбрелись по саду: даже если бы кто-то мог, остановить Фэн Синя уже невозможно. Фэн Синь выпускает стрелу, и у обоих сердце уходит в пятки на долгие мгновения. Му Цин зажмуривается, не понимая, умер он уже или всё ещё жив, потому что ничего не чувствует — только спустя несколько мгновений до него доходит. Яблоко, висевшее прямо над его головой, намертво пригвоздило к стволу дерева. Фэн Синь не задел и волоска на его голове, однако у самого Му Цина точно прибавилось седины, а через пару дней он заметит у себя несколько выпавших длинных волос — почти несколько прядей! Принц, почуяв что-то неладное и странную тряску дерева, мигом оказывается на земле и удивлённо молча выдыхает. Ему требуется несколько мгновений, чтобы осознать произошедшее, и он отмирает, выглядя таким же бледным и испуганным, как двое его приближенных: — Фэн Синь! Ты смог! Но, право же, зачем было так рисковать… как ты, Му Цин? — заботливо интересуется он у застывшего друга, который до сих пор не пришёл в себя. Фэн Синь молча смотрит на них обоих, понимая, что в один момент всё же испугался за жизнь Му Цина. Какие бы отношения между ними ни были, убить его Фэн Синь никогда не хотел. Как минимум, вне поля боя. И всё же он смог. Он смог! А Му Цин нервно смеётся. — Черт возьми, ты хоть иногда головой думаешь? — он сдвигается с места и идёт на Фэн Синя. Их разделяет шагов десять, и с каждым словом расстояние сокращается, и звенящий тяжестью тон Му Цина отдается набатом в голове у Фэн Синя: — Ты мог меня убить. Понимаешь? — Я… я был уверен! Не смотри так — ты сам меня выбесил! — срабатывает защита, и Фэн Синь снова ощеривается. Он говорит глупости, не замечая, как дрожит и запинается его голос, когда он лжет. — Я никогда не шутил, когда говорил, что попаду в яблоко! Ты, похоже, не веришь, что я могу быть серьёзен и решителен, а всë почему? А? Отвечай! — он переходит на крик. На шум сбегаются другие послушники монастыря, но никто не подходит слишком близко: они держатся на расстоянии, наблюдая за сценой и лишь сетуя, что у наследного принца такие неумелые и склочные помощники — подумать только, дерутся, хотя должны оба защищать наследника престола и не сметь даже пикнуть! А уж этот его слуга, который выделывается напрасно… Фэн Синь лишь надеется, что они заткнутся вовремя, но остальные два участника сцены едва ли обращают на них внимание. — Му Цин, Фэн Синь, — принц морщится и трет переносицу пальцами. — Вы оба не правы. Не нужно было так рисковать, Фэн Синь. Му Цин, тебе стоит быть осмотрительнее. Кошмар какой-то… — он вздыхает. — Просто… раз всё обошлось, пожмите друг другу руки. Раз всё обошлось, с нервным смешком подумали оба. Интересно, что бы он сказал, попади Фэн Синь немногим ниже, скажем, Му Цину прямо в лоб? Но никто не говорит и слова против. Рукопожатие это крепче стали, возможно, самое крепкое за всю жизнь обоих. Кажется, эти двое стискивают не руки друг друга, а чужую шею — каждый из них словно пытается сдавить ладонь крепче, но от нервов, которые испытали Фэн Синь и Му Цин, их руки холодные и мокрые. Яблоко, прибитое к дереву стрелой, раскалывается надвое.