Ты мне принес так много боли, но без тебя еще больней

Дилюк никогда не испытывал столько боли, сколько он испытал в день, когда ему исполнилось восемнадцать лет. Вся жизнь до этого момента казалась радужной, доброй, теплой. Конечно, не всегда все складывалось гладко: не каждый раз получалось заслужить похвалу отца, часто приходилось заниматься скучной бумажной работой в ордене, редко, но случались перепалки с Кэйей. Однако все проблемы были решаемы: отец вновь хвалил за достижения, работа рано или поздно заканчивалось, а Кэйа всегда приходил мириться. И жизнь вновь играла яркими, теплыми, радостными красками. Дилюк был задорен, молод и безгранично счастлив. Так длилось ровно до дня, когда ему исполнилось восемнадцать лет. Смерть отца, осознание предательства самого близкого человека, ощущение бесконечного одиночества и чувство вины за все произошедшее разом навалились на плечи доверчивого и открытого юноши, постепенно превратив его в скупого на эмоции, агрессивного, молчаливого взрослого мужчину. Это произошло не сразу. Шаг за шагом отдалялся Дилюк от Монштадта, из которого тот сбежал в попытке избавиться от Кэйи, найти ответы на все вопросы и отомстить за смерть отца. Путешествие за путешествием, рана за раной, встреча за встречей, и бодрый и энергичный Рагнвиндр стал тем, кем всегда боялся стать. Тем, кем бы не был доволен отец. Тем, за кого бы болело сердце Кэйи. Кэйа… Кэйа навсегда останется для Дилюка тем человеком, который принес ему больше всего страданий. Тот, кого он безгранично и, казалось бы, взаимно любил. Тот, кто всегда был рядом и поддерживал. Тот, кто беззлобно подшучивал, заставляя закатывать глаза и улыбки за ладонью прятать. Тот, кто предал его. Тот, кто остается в голове всегда, не покидает мысли ни на одну минуту. И Дилюк понимает это. Как бы сильно он не желал вычеркнуть названного брата из своей жизни, какими бы бранными словами не поливал бывшего возлюбленного, с какими бы людьми не забывался, он понимает: Кэйа навсегда будет самым ярким пятном в его жизни. В странствиях новоиспеченный владелец винокурни, который сбежал от свалившейся на него новой ответственности, старался не думать о Кэйе. Расследование убийства отца часто заходило в тупик, рваные раны на теле порой заживали слишком долго, блудницы иногда снимали стресс с изголодавшегося по близости тела. Некогда было вспоминать о брате, не хотелось переосмыслять события роковой ночи лишний раз. Но мысли-предатели все равно летали около имени Кэйа. Разрабатывая планы нападения, скиталец думал, как бы поступил его верный товарищ, какой бы выход из положения он нашел. Зализывая раны, вспоминал о том, с какой заботой и каким сочувствием его любимый человек перебинтовывал израненный торс, целуя после в больное место, прося впредь быть осторожнее. Во время близости представлял перед собой образ того, кто когда-то разжигал в груди пожар, заставлял все внутренности предательски перевернуться. Не думать. Не страдать. Не чувствовать. Такой девиз избрал себе Дилюк. Такую установку он сделал, отключив эмоции и притупив все чувства. Лишнее отвлечение, очередная слабина не только срывали едва появившуюся корку на израненной душе, но и могли повлечь за собой серьезные промахи в стратегии борьбы за справедливость. Дилюк иной раз рассуждал: а как там Кэйа? Остался в городе ли, сбежал ли на родину? Чем он занят? Где работает? С кем живет? И как живет? Часто порывался написать письмо с попытками разузнать хоть что-то о бывшем брате. Даже начинал с десяток раз. Но в каждый из этих разов из-под пера выходили либо гневные проклятия, либо слезливые мольбы вернуться и спасти. Спасти от одиночества, тоски, неопределенности. Вернуть былое счастье, заботу и любовь. Все попытки написать заканчивались разъяренным взглядом, резким движением руки, которая сжигала бумагу, превращая мысли в пепел. Любовь…была ли эта любовь? Дилюку сложно вспомнить те чувства, тот трепет, что двигали им ранее. Он жил своей преданностью названному брату, научился понимать его, различать любую эмоцию в маленьком движении мышц лица, узнавать намерения по взгляду. Но так ли это было? Знал ли он того, кого столько лет боготворил и безбрежно, безгранично любил? Дилюк предпочитал не думать о том, что чувствовал Кэйа в момент их ссоры. Он хотел видеть в нем предателя, бросившего его в самый ужасный день его жизни, вытершего ноги об его чувства, растоптавшего надежды. Который не заслуживал прощение и хотя бы толики тепла в свой адрес. Но слишком часто в голове всплывал голос лежащего в крови, испуганного, грязного Кэйи, молящего поговорить, выслушать. Дилюк не хотел говорить себе: я убийца, я почти уничтожил его. Но картинка, на которой был его брат, сжимающий в окровавленной и, вероятно, сломанной руке Глаз бога, который чудом предотвратил непоправимое, слишком часто появлялась перед глазами, заставляя душу перевернуться от жалости, ненависти и тоски. Ненависти? Какой ненависти? На кого она направлена? Кто ее вызвал? Кэйа? Убийцы отца? Или сам Дилюк? Этот ответ Рагвиндр также не мог найти, топя в себе чувство сожаления. Он осознал, что сам не смог защитить отца, что Крепус использовал Порчу, которая его же и убила, что Фатуи, угрожавшие спокойствию города-это все череда событий, виновником которых был уж точно не Кэйа. Но это понимание пришло слишком поздно: тело Рагнвиндра носилось где-то в округе Натлана. Душа летала неизвестно где. Иногда невыносимо хотелось вернуться. Принести извинения на блюдечке, посмотреть в красивый голубой глаз, признаться во всем, что он совершил, и снова быть рядом. Делить плохое и хорошее на двоих, как в счастливом детстве, как в яркой юности. Но вопрос поимки убийцы отца все еще был не решен. Три долгих года скитался Дилюк в попытке найти ответы. Три невыносимых года находился вдали от родного дома, близких людей. Три мучительных года он был на расстоянии от того, кого столь крепко полюбил. По прошествии этих трех полных боли и тоски лет он возвращается домой. Винокурня встречает приветственным, теплым светом, струящимся из окон. Аделинда плачет, ругая и обнимая непутевого воспитанника, который сбежал, не предупредив никого. Эльзер улыбается и жмет руку, выдавая счастье глазами. Хилли и Мокко, стесняясь, сообщают, что сейчас подготовят для господина ванну и спальню. Все на месте. Все, как в старые добрые времена. Нет только двоих людей, делавших дом уютным и теплым. Отец не сидит в кабинете, не спрашивает об успехе путешествия. Кэйа не набрасывается с объятиями, заприметив Дилюка еще из окна. Но, если отца уже не вернуть никогда, то с Кэйей можно попробовать…попробовать что? Поговорить? Помириться? Поссориться? Воссоединиться? Чего ждёт Дилюк, на что надеется? Тоска по названному брату в городе лишь усилилась. Тут все напоминало о нем: как в виноградниках по следам ветра играли, как в библиотеке книги о рыцарях читали, как в спальне самозабвенно целовались, как на крыше на звезды любовались. Любая мелочь ассоциировалась с ним, напоминала о каждом счастливом дне в жизни. Выжженное поле за винокурней, врезавшееся кровавой картиной в память, изменилось. Не осталось ничего, что могло бы рассказать, какие именно вещи творились тут в тот роковой день. Но Дилюк все равно помнит. Помнит, потому на задний двор старается не ходить. Дилюк проводит три дня на винокурне, в которые он старался вникнуть в дела бизнеса, не решаясь показаться в городе. Туда уже наверняка просочился слушок о триумфальном возвращении некоронованного короля Монштадта. А значит, это известно и ему. Кэйа всегда все про всех знает. Он всегда на чеку, всегда видит самую суть, всегда докапывается до правды, всегда добирается до справедливости. Он точно уже в курсе произошедшего. Почему-то Дилюк уверен, что Кэйа там. Что он не покинул город, не вернулся на родину, что ждал его. Хотелось верить в возможность разговора. Ведь Кэйа всегда был с ним, бросался с головой в любую передрягу в попытке защитить, попасть под нож самому, лишь бы сохранить Дилюка целым. Разве мог тот, чей глаз светился любовью и искренностью, так ужасно поступить? Дилюк почему-то верил, что нет. Казалось, что осознание пришло давно, однако гордыня, сопровождающаяся импульсивными решениями, долго не давала признать этого в открытую. На четвертый день Кэйа сам заявляется на винокурню. Казалось бы, он совсем не изменился: все такой же смешливый, заигрывающий со всеми, безгранично чтящий собственное достоинство. Он ленивым флиртом здоровается с Дилюком, сообщая, что действующий магистр требует его появиться в штабе как можно скорее. В мастере появляется злость. Именно так, нахально улыбаясь, смотря собеседнику прямо в глаза, Кэйа общался с врагами. С теми, кого обязательно нужно поймать, привести с повинной, бросить в темницу. Только так он действовал против опасных, умных, сильных противников. Что-то заставляет душу сделать предательский кульбит. Кэйа вежлив, использует формальные фразы, обращается на «Вы», называет названного брата «мастер». Тот скалится в ответ, отвечая громогласным словом «сэр». Это все не то. Это все не так. Не так должно быть. Все должно пройти иначе. Так тянутся дни, недели, месяца. Все те же «сэры» да «мастера», все те же тихие смешки и закатанные глаза. Все не то, все не так. Ничего не происходит, ничего не меняется. Они говорят лишь о работе, порой отвлекаясь на ленивые взаимные подколки. Больше нет теплых взглядов, нежных рук, обещаний быть рядом. Вокруг них-непроглядное, огромное болото лжи, недомолвок, масок. Дилюк давно уже не плачет. Дилюк давно ничего не чувствует, не выражает. Но Аделинда знает, что мастер, возвращающийся под утро, обиженно подожмет губу, кинет взгляд на фото над камином, отправится в комнату, где просидит до следующего заката. Кэйа давно не открывает душу. Кэйа выливает боль в литры вина и звуки красивых фраз. Но Аделинда помнит, как испуганный, непривычно тихий изгнанный брат на следующий день украдкой заглянул в окно, увидев безутешно рыдающего брата на плече у няни. Аделинда знает слишком много, помнит слишком явно. Старается подталкивать, наставлять. Зовёт Кэйю на обед, ставя мастера перед фактом. И те едят вдвоём, в тяжелом молчании, в слишком громком стуке тарелок. Месяцы перетянулись в годы. Дилюк давно не чувствует той боли, которую он испытал в восемнадцать лет. Он-вселенское смирение, душевный покой. Два года как вернулся домой. Два года как не смог найти слова. И первым их находит Кэйа. Кэйа, стучащий тихо в дверь винокурни, промокший до нитки, зажимающий ладонью рану на плече, открывает душу в болезненном бреду. Дилюк открывает душу в ответ. Дилюк, выпускающий брата в дом, обрабатывающий рану, лично принесший чай, поивший им. Они говорят. Говорят долго, много, больно. Слезы пролиты уже давно, но души плачут навзрыд, ломая голоса, заставляя руки дрожать. Утро наступает. Наступает следующее, другое, третье. Дилюк никогда не испытывал столько счастья, сколько испытал в тот день, когда ему исполнилось двадцать пять лет. Кэйа с ним. Кэйа рядом. Кэйа доверился, открылся, извинился. Кэйа принял мольбы о прощении, нежно щеки зацеловав. Теперь каждый вечер он возвращается домой, мягко приникая к губам винодела, растягивая собственные в нежнейшей улыбке. Боли нет, обиды нет. Они остались позади, напоминая об ошибках и проступках. Впереди-море любви, тепла, принятия. Впереди-счастья океаны, улыбок теплых берега. Дилюк никогда не испытывал столько счастья, сколько испытал в тот день, когда ему исполнилось двадцать пять лет. И впереди ждет только счастье.