Зимнее солнце

Юри решил, что, наверное, эта идея и вправду безумна, и неисполнима, и просто нелепа. Но это был трезвый Юри — хотя и погрязший в тревоге и самокопании, но относительно рациональный. Попробуйте только сказать это пьяному Юри, его ужасающему двойнику. Нет-нет, личность одна, никаких отклонений, но просто… однажды он, навеселе, танцевал, повторяя за Виктором каждый его жест и взгляд. Просто чудо, что это потом не нашлось на просторах сети. Он пытался скопировать программу Виктора Никифорова босиком. У фонтана. Под сдавленный смех Пхичита и аплодисменты собравшихся американцев, когда он хотел приземлить четверной флип (что в том состоянии не было даже двойным, но фантазии Юри внушали его мозгу, что оборотов достаточно и что пронзительный взгляд голубых глаз настиг его — даром что Виктор не мог быть в Детройте и лицезреть этот позор). Что же, это одна из вещей, кое-как сохранившихся в памяти, а ведь его память так неустойчива, если он выпьет чуть больше, чем пару бокалов. Чем пару десятков бокалов — его оборвавшаяся оглушительным фиаско на национальных карьера не могла требовать меньшего. Юри отмечал два своих унизительных поражения, плакал — конечно, он плакал, почти навзрыд, так некрасиво и громко, что бармен не стал брать с него денег за последние пару заказов, — и эти заказы росли и росли, множились, словно падения в произвольной, когда вся страна могла видеть его, когда Виктор мог видеть его и наверняка едва сдерживал смех. Юри был так разбит и пьян. Вот почему он проснулся с билетом на самолёт в новогоднюю ночь. Не совсем в ночь: он прибывал вечером, но совершенно неважно, во сколько он там приземлялся, поскольку рейс не был в Японию, как Юри мог понадеяться. Нет, самолёт должен был перенести его в Санкт-Петербург. Даже… два самолёта, поскольку вчера пьяный Юри не смог найти прямого рейса, однако нашёл с пересадкой. И Юри совсем не хотел думать, сколько своих сбережений он без сожаления пустил на ветер. Они были: он экономил, когда получал стипендию как студент и как спортсмен, он экономил, когда зарабатывал призовые, он экономил, потому что его семья, владеющая единственной не пришедшей в упадок гостиницей на горячих источниках, рассчитывала на его помощь, даже если никогда бы не признала этого вслух. Юри должен был о них заботиться, Юри должен был заботиться о собственных расходах на соревнования, не все из которых покрывала федерация, и оплачивать услуги Челестино, но… …но теперь он был разбит и разорён. Просто великолепно. Он снова сморгнул слёзы; встал, пошатнувшись, поймав одну странную, хрупкую мысль. Он, конечно же, мог сдать билет — но он этого не хотел, даже если поступок его пьяной версии был необдуман и эгоистичен. С другой стороны, у него не было особых планов после провала на национальных. Он больше не должен был тренироваться, его сезон и карьера закончились навсегда, и он уже сообщил Челестино о планах прервать их сотрудничество и вернуться домой после окончания учёбы. Он должен был купить билет до Японии, потому что хотел ненадолго приехать уже сейчас, хотя вину перед Викчаном нельзя было загладить. Он должен был купить билет до Японии — вот почему он вообще оказался в аэропорту. Он не знал, почему не оформил заказ онлайн, но теперь это уже не казалось ему сколько-то удивительным. Юри вздохнул, умываясь, пытаясь предугадать, что ещё он мог сделать вчера. Сколько раз он сказал «Виктор», прежде чем кассир сумела его понять и предложить билет в северную столицу России?.. Итак, был ещё один вариант поведения Юри — решительный Юри, и почти всегда он одновременно был взвинчен. Он должен был разозлиться — и лишь тогда легко избавиться от тревоги, как будто та не опутывала его своими сетями, похожими на отвратительные склизкие щупальца, на протяжении многих лет. Сейчас он был зол на самого себя, на своё катание, достойное, может быть, уровня угасающего японского городка, на судьбу, забравшую у него Викчана вместе с единственным с треском провалившимся шансом на то, чтобы Виктор заметил его… В голове тотчас пронеслось добродушное, идеально подделавшее искренний интерес «Фото на память?». О, Виктор всегда был так мил и учтив даже с самыми странными своими фанатами вроде Юри, и в этот миг он почти с изумлением понял, что зол и на Виктора — и пускай самую малость. Достаточно, чтобы не дать себе просто вернуться к благоразумию и отменить этот полёт. И к тому же он никогда не был по-настоящему счастлив здесь — вечно чужой город и спустя годы был вечно чужим. Может быть, если он имел билет до любой точки мира, следовало не раздумывая отправиться туда как можно скорее.

***

Юри в замешательстве огляделся, в конце концов сойдя на землю. Он выдержал многочасовой перелёт вполне сносно, привыкший к такому ещё с тех пор, как стал проходить отборы на что-нибудь международное. Никто его не узнал — и не мог узнать, мысленно продолжил Юри, ведь после провала та крошечная часть мира, что необъяснимо ещё о нём помнила, с облегчением избавилась от бесполезного груза. Он не любил пристального внимания и зачастую паниковал, так что теперь всё было даже неплохо. Санкт-Петербург встретил его чем-то… нет, Юри не мог правильно это назвать. Снегодождём? Что-то мокрое и в то же время белеющее в наступающих сумерках сыпалось сверху обильно и резко, и Юри надел капюшон. Указатели повели его к выходу; почти все надписи дублировались на английском, а кроме того, он мог узнавать некоторые слова и по-русски. Его вроде как бесполезное владение языком Виктора на слабом уровне всё же дало о себе знать. О, Юри надеялся, глядя на Виктора сверху вниз — с высоты одной ступени пьедестала, — представиться, заговорить с ним, преодолевая чудовищный акцент, и плохую «л», и много лишних слогов… Но в реальности русский стал нужен, когда он с неловким поклоном проговорил spasibo женщине, что помогла ему удержать равновесие: мальчик лет шести чуть не вписал его в столб. Никакого Виктора. Никакого пьедестала, поправил себя Юри, потому что даже мифическое золото Гран-при не было стопроцентной гарантией — мало ли случайных чемпионов-однодневок, когда настоящие вдруг ошибаются? На самом деле Виктор заметил бы его, только если бы Юри стал для него постоянным соперником — вот уж чего никогда не могло сбыться. Есть вещи, которые слишком немыслимы даже для грёз. О, ещё бы он посмел надеяться, что однажды собьёт Виктора с ног и закружит в танце, а тот влюбится в него с первого взгляда. Юри фыркнул, но как-то болезненно, сломанно. Он и был сломанным, напомнил он себе, так что всё было закономерно. Снег с дождём прекратился минут через пять, и он снова стянул капюшон. Он легко растворился в потоке людей: этот город был просто огромен, и он то и дело мог видеть здесь не только русских: вон парочка со смуглой кожей, а вон азиат с характерным разрезом глаз… Чья-то собака бежала прямо на него, пока хозяин не дёрнул её назад за поводок. Небо снова заволокло. Сотни домов уходили куда-то за горизонт и порой выглядели так, словно вынырнули из столетий. Глаз раз за разом цеплялся за блеск витрин, зелень живых, свежесрубленных ёлок, за яркие помпоны шапок и сине-серебряную гладь воды, и, когда это нечто опять густо падало сверху и било в очки, залепляя их, Юри больше не прятался. Он понятия не имел, куда хотел попасть и сколько уже прошёл. Контраст с Хасецу был совершенно разительным, а что касалось Детройта — о нём Юри больше не помнил. Санкт-Петербург не поражал его до глубины души только потому, что в своё время он прочёл и посмотрел о родном городе Виктора всё, включая онлайн-экскурсии со странной женщиной-гидом с жёлтыми волосами; но сердце всё-таки замирало, когда Юри вновь натыкался на что-нибудь удивительное, и дело было не в Викторе — или, вернее, не только в нём. Положа руку на сердце, то, что Виктор жил именно здесь, делало этот город ещё прекраснее. Проходя мимо горстки фонтанов, по-новогоднему мерцающих разными огоньками, Юри чуть покраснел и сильнее закутался в свой воротник: и пускай весь мир по какой-то причине не знал о его пьяном танце, когда он едва не полез в воду в попытке изобразить, по всей видимости, гидроблейд, но он сам продолжал помнить — и Пхичиту необязательно было беззлобно дразнить его, вновь и вновь возвращая к тому идиотскому вечеру. Но чей-то оклик — как будто его звали, что было столь же нереально, как и заметивший его на льду Виктор, — заставил скованно оглянуться. — Kakovo hrena?! — кто-то закричал прямо ему в лицо; это было слишком громко, слишком грубо и слишком знакомо, и потому версия о фанате, и так не выдерживающая никакой критики, развалилась. Юри только моргнул, глядя на Юрия Плисецкого, яростно вцепившегося ему в рукав и продолжающего кричать. — Юрий, что… — …slova obratno, — в конце концов проговорил тот чуть тише, но всё ещё злобно. Уставился в ответ — руку не разжимал. Юри прокрутил всю эту речь в голове, но не очень её понял — там фигурировал Victor, что было не слишком… нормально. Зачем бы Плисецкому отыскать его посреди утонувшего в сумерках города, чтобы спросить или сказать что-то о Викторе? Разве что Юрий имел в виду, что ему, Юри, никогда не догнать и не поймать Виктора, так что не стоит и пробовать… — Это был не английский? — Да чёрт, — Юрий пнул ногой камешек. — Знаешь ли, я совсем не привык говорить не на русском в России. Ещё раз, ты, японский Юрий: не место для двух Юриев на одном льду и тем более — в одном городе. Можешь проваливать в свою Америку — или откуда ты там прикатился. Вот то, что хотел бы я тебе сказать, — процедил он, когда Юри чуть дёрнул рукой: наконец-то рукав был свободен. — Хотел бы? А почему… Стой, — Юри чуть с запозданием уловил нечто более стоящее его внимания. — Откуда ты знаешь, что я тренируюсь в Америке? Он не стал использовать прошедшее время, пока не упоминая свою оборвавшуюся карьеру, потому что желал узнать ответ, а не увидеть радостную ухмылку. Все, кто знали его, также знали, что он занимается у Челестино, однако онлайн-обучение было распространено по всему миру, и в том числе у фигуристов… Америка, Детройт, товарищ по льду и единственный друг Пхичит — не очень распространённые факты, если только ты не из редкой породы поклонников Кацуки Юри или если однажды не занимался на том же катке в то же время. Но Юрий Плисецкий определённо не встречался ни с Челестино, ни с Пхичитом. — Оттуда, Юрий-номер-два, что старик сел мне на уши, — пробормотал Юрий себе под нос. Это было… очень раздражённо. — Юри то, Юри это, а посмотри на его дорожки, они божественны, а посмотри на его четверной сальхов, он получился, какой восторг, а тот позор, что был в Сочи, мы не вспоминаем, конечно же! — Юри догадался, что последнее определённо было комментарием самого Плисецкого, ранящим, но справедливым. — Юри тренируется в Детройте, посмотри, я нашёл, как фанат отметил его в американской забегаловке! Юри спит с хомяками, я обнаружил это у его товарища по катку! Юри, Юри, я имя своё забыл, потому что так. Зовут. Меня! — и вот Юрий снова набросился на него; Юри просто смирился. — А он называет меня как придётся, и этот несчастно-влюблённый взгляд — худшее, что я когда-либо видел. Пришло время хоть что-нибудь прояснить. — Старик — ваш мистер Фельцман? — глаза Юрия забавно-потрясённо расширились. — Но нет, я уже сам понимаю, что это не он: то, что ты говоришь… это неадекватный поклонник, они… они, знаешь, бывают у всех. Крайне прилипчивы, иногда с диким огнём в глазах, могут преследовать и лишены всякой объективности. У меня их почти нет, — вздохнул Юри. — Но боюсь подумать о Викторе, у него таких, должно быть, тысячи. — Неадекватный? — протянул тот со странно довольной улыбкой. — О да, тут ты прав, свинья, этот человек давно потерял всякую адекватность. Ещё в Сочи. В Сочи? О. В Сочи случился его ужасающий прокат в финале. Выходит, что… кто-то, кто был его поклонником, настоящим поклонником неприглядного японского фигуриста, посмотрел его провальное выступление на финале Гран-при и от горя сошёл с ума? Юри со стоном спрятал лицо в ладонях. Боже, он думал, что те, кто ещё его любили, просто от него отвернутся… Но тот человек пострадал из-за него, как и Викчан. Ему вообще не следовало выходить на лёд. Может быть, приезжать в Россию. Пытаться поймать фантом. Он должен был понять, что этим всё и закончится… — Я… мне очень жаль, — он немного склонился. — О, прекрати, свинья, эти японские фокусы мне не нужны, — Юрий лишь закатил глаза. Юри нахмурился. — Да, я называю тебя свиньёй, потому что тогда ты повёл себя просто по-свински, — безжалостно продолжил Юрий. — Я знаю, — покорно кивнул Юри. Он подвёл больше людей — и не только их, — чем мог себе вообразить. Его семья, его собака, его федерация, искренне возлагавшая на него надежды, его поклонники. — Мне жаль, — сказал он ещё раз. Какое-то время Плисецкий сверлил его взглядом. — Но хрен с ним, Кацуки, я не о том. Да, я хотел бы тебя прогнать, но старик мне по-своему дорог. Не смей ему это сказать! — Юрий будто опомнился, обнаружив, что в запале произнёс что-то, что ни за что не хотел раскрывать. Юри клятвенно заверил, что не скажет, тем более что не очень хотел приближаться к этому человеку (он восхищался той нелепой фотографией, где Юри уснул с хомяками Пхичита, забравшимися к нему на лицо!) и вообще не знал, кто тот такой. — Обещаю, не буду. — Прекрасно. Тогда я беру те слова назад: нам всё-таки нужен второй Юрий, потому что только он — только ты сможешь привести старика в чувство, чтобы тот наконец смог поработать над… кое-чем важным. А не утопал в своих piz… э-э, страданиях. Ну же, идём за мной. Вот и всё, вот так Юри обнаружил себя плетущимся за Юрием следом, а тот просто тянул его за руку. Ночь приближалась, и Юри был не совсем уверен, где её проведёт, но предполагал, что на улицах окажется достаточно празднующих людей, чтобы он не выглядел странно слоняющимся вдоль дорог. Правда, планы теперь поменялись как по щелчку. Юри ещё не знал, как к этому относиться. И как он теперь вообще встретит наступающий год. Они сели в такси — и только когда Юрий оплатил дорогу и назвал адрес, Юри с ужасом обнаружил, что у него не было с собой русских денег, он вообще об этом не позаботился. И его телефон давно сел — Юри также понял это только сейчас, когда потянулся за ним в карман, достал, и тот не смог включиться. И у него не было никаких других вещей, он путешествовал налегке. Но ему могло что-то понадобиться. Его могли ограбить как иностранца, растерянного и одинокого. Что угодно могло случиться! Юри отвернулся от Юрия, глядя в окно, запотевшее от дыхания. Сквозь него всё вокруг виделось как в тумане, как когда Юри был без очков и пытался что-нибудь прочитать, и такой, как в тумане, сейчас была вся его жизнь. Бестолковая. Испорченная. Просто никчёмная. Юри трясся, прижавшись к стеклу, изо всей силы закусив губу, чтобы Плисецкий его не услышал, чтобы никто в мире не нашёл его столь жалким. Что-то царапало сердце снова и снова, как если бы Викчан постоянно умирал под колёсами грузовика, а Юри каждый раз был бессилен ему помочь. Так что он просто протёр глаза и уже сам ухватился за ладонь Юрия, когда они выбрались возле какого-то определённо элитного многоэтажного дома. В таком мог бы жить Виктор, подумал Юри, и мысль разлилась внутри слабым теплом. Вот почему Юри не переставал смотреть на кого-то, до кого нельзя было дотянуться: даже так, издали и эфемерно, Виктор всё равно продолжал нести тепло и свет, словно солнце. — Ты… ты ведёшь меня к нему? Тому поклоннику? — Юри, охваченный всеми своими тревогами, вспомнил о цели прибытия только тогда, когда Юрий уже набрал код и впустил Юри внутрь подъезда. Внутри было очень просторно; они подошли к одному из двух широких лифтов. Когда Юрий нажал номер нужного этажа, плоская кнопка загорелась красным. Им оставалось ждать пару секунд. Наконец серые двери разъехались. Всё это время, сухо и отстранённо отмечая происходящее, Юри с беспокойством дожидался ответа. И… он ведь не знал о поклоннике ничего — только то, что тот был старым и что повредился рассудком после неудачного выступления своего кумира. Возможно, визит Юри станет для него исцелением. Возможно, он ещё в силах хоть что-то исправить. — Очевидно, — Плисецкий сощурил глаза словно бы с подозрением. — И я не собираюсь оставаться с вами двумя ни минуты. Сейчас старик улетит в радужный мир сбывшихся фантазий на сахарных облаках, станет звать меня Юрочкой и никогда не вернётся на землю. Ужасное зрелище. Всё ещё оставалось загадкой, какие отношения связывали этих двоих. Лифт остановился бесшумно и мягко. …а может быть — что и случится, — Юри только испортит всё ещё сильнее. Он будет непреднамеренно груб, или скажет какую-то глупость, или его тревожность наконец достигнет предела… — Знаешь, Юрий, я… — но тот вряд ли сейчас слушал: рассеянно шагнул вперёд и направо, к одной из дверей, одновременно быстро набирая что-то на телефоне. — Я знаю, что ты о нём очень заботишься, но сейчас почти ночь, и к тому же я… — тщетно попробовал Юри ещё раз. Сомнения и страхи вновь накрывали волной: что ему говорить? Как вести себя с незнакомым русским поклонником, когда по стечению обстоятельств оказался в его квартире? И на что тот будет рассчитывать? Автограф, фото на память, неловкий разговор за чашкой чая вдвоём? Юри вряд ли мог дать что-то большее: он был довольно скучен, ещё более посредственен, чем на льду, а кроме того, он был очень закрыт и бесконечно далёк от Виктора, такого живого и непринуждённого с публикой. Наблюдая за ним столько лет, Юри знал, что это маска, но это была очень добрая и милая маска, а он может просто разрушить всё то, что ещё уцелело. — …сюрприз! — возвестил Юрий в трубку. — Да что за скептический тон, — раздражённо. — Оставь в покое собаку, подними задницу с дивана и притащи к двери, или мы уйдём на площадь, а потом твой сюрприз чудесным образом испарится с рассветом. — Послушай, я… — О, ты бы только услышал его стариковские ворчания и скепсис в голосе. Знаешь, он… странно, но все наши празднуют вместе. А он уже третий год… он просто здесь. Он мог бы оказаться в любом месте, в каком пожелает. — Ну, ты сам сказал, что он старый, — Юри скованно улыбнулся. — Моя бабушка тоже пару лет никуда не выбирается, даже в Хасецу. Она в Японии, но далеко от нас, и… Его прервал взрыв хохота: Юрий согнулся пополам и держался за живот. — Только не забудь… передать ему… это сравнение… — изнутри послышались шаги, но Юрий всё ещё не приходил в себя. Стоя здесь, прямо перед дверью, Юри подумал, что осталась последняя возможность признаться в собственных опасениях. Изумлённый вздох и последовавший за ним тихий щелчок остались никем не услышанными, потому что Юри всё ещё пытался успокоить Юрия. — Я… на самом деле я вряд ли хотел бы с ним видеться, — вне поля зрения Юри дверь приоткрылась, но резко застыла и мягко поплыла обратно, оставив лишь тонкую щель. — Я имею в виду, я не против помочь ему, но… Юрий выпрямился; затем с той же решимостью, с какой Юри прилетел в Санкт-Петербург, намертво вцепился ему в плечо. — Если так, то зачем ты в России, свинья? Новый год, Петербург, этот твой перелёт из Америки? Юри вздохнул. — Я не знаю? Мне нравится город, и я не имел никаких планов, и… и решение было принято не самым трезвым умом… Сейчас Юри не мог понять ровно две вещи: первая — мгновенно вспыхнувшая злость Юрия, вторая — какая вообще была связь между его нежеланием видеться с не совсем адекватным поклонником и целью его спонтанного новогоднего путешествия? Юри не знал об этом человеке, пока Юрий ему не сказал! И к тому же он не отказался, а просто открыл свои чувства. Стоило давно понять, что они никогда не бывали уместными. — Ты не можешь всерьёз прилететь через полмира увидеть город, а не его! — Я летаю через полмира… не так редко, знаешь ли. Я фигурист. — Крупно облажавшийся на двух последних турнирах. И я удивлён, как ты до сих пор не объявил о своём завершении. Самое время, Кацуки. Дверь вновь подалась вперёд, но сейчас она заботила их обоих в последнюю очередь. За мгновение до того, как она открылась бы ещё сильнее и привлекла их внимание, Юри ответил: — О, моя карьера окончена, Юрий. Я просто не… — он опустил глаза. Снова те самые чувства, которые… Он не хотел переживать их опять. — Я не фигурист уровня Виктора или более низкого уровня, и моё завершение — даже не новость для прессы. Я просто уйду, потому что нет смысла говорить им, что я ухожу, когда это настолько очевидно и никого не волнует. Тишина вслушивалась в каждое его слово и как будто судорожно выдохнула вослед. — Ты несёшь такой бред, свинья, — злость Юрия словно бы разом иссякла. — Ты должен просто увидеть его, и твой мозг будет вправлен на место. Почему, что бессмысленно, если ты здесь, почему ты не хочешь его видеть? Вздох тишины в этот раз прозвучал напряжённо и очень печально. — Но это ты привёл меня, Юрий. Я… почему я должен хотеть? Я ведь даже не знаю его! Одновременно случилось несколько невероятных вещей. Юрий глянул на Юри так, словно тот был призраком, нечистью, выбравшейся из могилы, а дверь распахнулась, с грохотом ударившись о стену, и затем… Затем Виктор Никифоров с его прекрасными голубыми глазами, в которых почему-то так ясно стояли слёзы, обвинительно направил палец на… на него, Юри? Но… что он мог сделать? — В-виктор?.. — Юри, знаешь ли, это жестоко, — сказал он то, что не имело никакого смысла; впрочем, он мог говорить о той чудовищной произвольной программе, поэтому Юри кивнул, чуть попятился, горько уставился в пол. Он был не в силах смотреть на слёзы в глазах Виктора, это было неправильно, несправедливо; и он не мог ничего сделать. — Я понимаю, что я… я должен перед тобой извиниться… — Что?! — но вот Юри забыл, о чём только что думал, и опять смотрел на Виктора: жадно, неостановимо, зная, что это может окончиться в любую минуту. Его волосы были немного всклокочены, во взгляде застыла какая-то необъяснимая боль, он стоял, привалившись к дверному косяку, и в нём не было ничего общего с тем человеком с плакатов Юри. Он был… прекраснее в тысячу раз. Юри мог бы умереть, продолжая смотреть на него до конца своих дней. — Я тогда не узнал тебя. Ты был в очках, как-то сгорблен, я видел твоё лицо только секунду, и… Юра сказал мне, когда ты уже ушёл. Прости. Я… я знал тебя, Кацуки Юри, талантливый японский фигурист с немного нестабильными прыжками и также немного нереализованным потенциалом, но потрясающими дорожками шагов и артистизмом… Что? Нет, Юри… просто не мог слушать дальше, он не мог больше ничего слышать. Виктор… Виктор сказал это о нём? «Талантливый»? «Потрясающий»? — Я знал тебя, Юри, но я не узнал тебя, настоящего тебя вне всяких образов, и это… Я понимаю твои чувства. Ты в полном праве меня не простить. На самом деле я думал, что инцидент навсегда забыт, но, вероятно, ты всё-таки… это неважно. Жестоко вот так приходить ко мне и отражать ситуацию, будто теперь… ты не знаешь меня. Я смотрю на тебя, ты не знаешь меня, может быть, это просто ирония, но… Наконец-то до Юри дошло. Виктор просто… нашёл в этом тысячу несуществующих смыслов? О нет, это было похоже на… самого Юри. Виктор, которого знал целый мир, не мог выдумать драму из того, что вообще никак не было связано, и грустить! Только в том Викторе, кажется, не было ничего настоящего. — Виктор, я… — стоило что-то сказать, даже если хотелось только восторженно кричать от того, с каким вниманием эти глаза тотчас же на него посмотрели. — Я… совсем не злюсь на тебя и никогда тебя не винил. Я сказал, что не знаю тебя, потому что на самом деле не знал, о ком говорил Юрий? Старый поклонник. Старик. Вот, — в конце концов Юри стал не в состоянии образовывать полные предложения. Но, к его безграничному счастью, Виктор выдохнул так легко, будто что-то, что в буквальном смысле мешало ему полноценно дышать, вдруг исчезло. — Ты правда не знал, куда Юрка тебя ведёт? — улыбнулся он, а затем… а затем оказался совсем рядом и без промедления прижал Юри к себе, как кого-то, кого он ждал, с кем он хотя бы немного общался и кем Юри уж точно не был. Но вывернуться из этих объятий только ради того, чтобы указать на это Виктору, означало прервать эти самые объятия навсегда, так что Юри и сам сомкнул руки на чужой спине. Ладонь Виктора медленно, будто неверяще гладила его по волосам. — Юра! У меня есть имя, и только твоё нежелание разговаривать как нормальные люди привело к этому непониманию. — Ну и что, господи, ты всё равно от него не отлипнешь, — донеслось откуда-то позади, но Юри сейчас просто не был способен ничего видеть. Виктор-Виктор-Виктор, лихорадочным шёпотом заходилось сознание. Даже если всё это развеется до наступления нового года, у Юри останутся эти мгновения, и он будет хранить их в тайном уголке своей памяти и возвращаться к ним снова и снова. Но прямо сейчас ничего никуда не девалось: Виктор едва разжал руки, но поцеловал его в макушку, вызвав новый прилив мысленного восторженного писка. — Виктор. Юри сказал это, просто потому что это было единственное, что он сейчас мог сказать. — Я ухожу, не могу больше на это смотреть. И я жду от тебя новой программы. Я выиграл. Ты обещал. Юри кое-как вспомнил, что Юрий Плисецкий выиграл Гран-при среди юниоров. Виктор обещал поставить ему программу? Что ж, Юри мог только влюбиться в него ещё больше. — Спасибо тебе, Юр, — ответил ему Виктор словно… растроганно. Это не могло быть из-за Юри, поэтому Юри не мог догадаться, за что была благодарность. Затем двери лифта закрылись, и они остались вдвоём, и теперь Юри просто понятия не имел, как скоро Виктор поймёт собственное заблуждение и безукоризненно вежливо, но непреклонно попросит его уйти… Каким-то образом Юри до этих пор удавалось выдавать себя человеком, которым он не был. — Идём, Юри, — только, напротив, его попросили войти, и не то чтобы это разрушило его тревогу, но Юри кивнул и шагнул внутрь. Квартира была… безусловно, красивой, об ином не стоило и говорить. Это был Виктор, и он должен был жить в самом прекрасном месте на земле. Только… здесь было немного свободно — как будто Виктор по какой-то причине не наполнил собой каждый сантиметр своего дома, как это было в Ю-топии. В Детройте тоже было пусто, в разы больше, чем здесь, и, может быть, это ощущение непричастности так глубоко въелось Юри под кожу, что теперь он мог определить его, даже если оно и было лишь тенью. Затем, едва Виктор помог ему раздеться, кто-то сбил его с ног, повалив на пол, и… — Маккачин! — тотчас окликнул Виктор, и, о, конечно, это был Маккачин: он вылизывал лицо Юри с огромным энтузиазмом, и почему-то Юри смеялся вместо того, чтобы в который раз со всей горечью вспомнить Викчана. Наверное, стоило сосредоточиться на настоящем, и наконец Юри сумел это сделать, пока Виктор оттаскивал своего питомца от своего гостя. Когда Маккачин убежал, а Юри до сих пор лежал на полу и смотрел в потолок (эту реальность требовалось осмыслить), его принялись беспокойно ощупывать. Тёплая ладонь коснулась затылка. — Юри! Не ушибся? Что? — Юри чуть приподнялся, чтобы встретиться с Виктором счастливым, смеющимся взглядом, и тот наконец рассмеялся и сам, упав Юри на грудь. — Прости, он просто… Знаешь, Юри, а ведь он не бросается на людей с таким безудержным приливом радости. Может, только на кого-нибудь особенного, — Юри застонал, очень ясно почувствовав, как его щёки окрасились красным. — Ты думаешь, что я особенный? — ему хватило уверенности произнести это вслух. — Я абсолютно доверяю своему Маккачину, Юри, — подмигнул ему Виктор. — Уверен, что как-нибудь он сделает это снова, поэтому просто научись ловить его, хорошо? Как-нибудь. Виктор всё ещё говорил про этот вечер и ночь? Или… или имел в виду что-то другое? Куда более… долгосрочное? Юри отказался об этом думать и просто последовал за Виктором, туда, куда тот его вёл. Это как-то само собой получилось очень естественным. В конце концов, он всегда следовал за Виктором.

***

Ночь приближалась; ещё не было десяти, но какое-то необъяснимое ощущение волшебства неуклонно росло. Может, самолёт не долетел до России и Юри впал в самую счастливую кому на свете. А может, он всё ещё был пьян — и только поэтому ему и снился такой сон. Виктор Никифоров кормил его мандарином. И Юри не знал, какое именно слово придавало этому факту больше всего нереальности. Они… каким-то образом вместе забрались на диван, переплетясь всеми конечностями? А Виктор почистил один мандарин из небольшой вазочки на столике и… просто дал ему дольку, ещё одну, и ещё несколько? Кажется, этот процесс по-настоящему его увлёк, а потом Юри мягко воспротивился, чтобы Виктор тоже участвовал, а потом они… ели его вместе, иногда не совсем аккуратно, потому что не переставали смотреть друг на друга? Как раз в тот момент, когда Юри ненароком пытался найти где-нибудь зеркало, чтобы понять, какого цвета сейчас его щёки, Виктор уронил голову ему на плечо. Уже второй раз Юри мог видеть это движение, как если бы Виктор настолько ему доверял, как если бы его можно было обнять — не в ответ, а самому, просто спрятать внутри, украсть у всего мира. Едва только Юри попробовал это сделать, Виктор сам прильнул к нему ещё сильнее. — Я так счастлив, что ты приехал, — прошептал он. — Это мой новогодний подарок, Юри? — Н-наверное, — Юри был совсем не против ещё поиграть в эту игру: Виктор и Юри, которые знают друг друга так хорошо, а не заговорили впервые в жизни, не считая того неудачного предложения памятного фото. Игра разобьёт ему сердце, когда оборвётся, но… вряд ли это случится прямо сейчас? — Да, да, Виктор, если ты хочешь. — М-м, — только и донеслось от Виктора, и Юри хихикнул. Он мог воспользоваться моментом и коснуться этих удивительных светлых, как серебро, волос, что и сделал. Они были очень мягкими, и Виктор издал этот звук снова. Если бы Юри мог, то покраснел бы ещё сильнее. Он осторожно провёл рукой от затылка до самых кончиков и обратно. — Ю-у-ури, — протянул Виктор, — я ведь правильно понимаю твоё намерение? — последнее прозвучало жарким шёпотом куда-то в шею, и наконец Юри осознал весь… окрас своих действий — вообще всех действий на этом диване. Он резко отдёрнул руки: — Н-нет, Виктор, прости! Я не… — он не смог закончить. Не смог сбежать, что определённо бы сделал, если бы не находился зажатым между спинкой дивана и Виктором. Виктор отстранился, чтобы посмотреть на него всё с той же улыбкой. — Не пугайся, — он безо всяких подтекстов просто поцеловал Юри в кончик носа, и Юри окончательно позволил себе сдаться. Неважно, когда его выставят; у него всё ещё были эти секунды, и он не собирался растрачивать их на сомнения, в которых всегда готов был погрязнуть. Уж если он как-то привлёк Виктора, то точно не своей излишней нерешительностью и тревогой; это были его плохие стороны, и сейчас нельзя было давать им собой управлять. Юри потянулся чуть ближе, ткнулся в лоб Виктора собственным, и тот вскоре опять его поцеловал: в нос, затем в щёку, затем куда-то над бровью. Это были уже четыре украденных у адекватной реальности поцелуя, и Юри с тихим трепетом ждал новых. Но потом Виктор что-то вспомнил, и выражение его лица резко стало испуганным, почти паническим. — Юри, скажи мне, что ты не серьёзно насчёт своей карьеры, — проговорил он почти умоляюще. Юри не знал, что мог на это ответить. — Я был так расстроен, когда посмотрел твои прокаты на национальных, — признался он. — И если после короткой ты был седьмым и ещё оставалась надежда… — Всё было закономерно, — отрезал Юри. Несмотря на поцелуи Виктора, настроение начало портиться — быстро и неудержимо катиться вниз. — Какая закономерность, Юри? — спросил Виктор так, будто действительно не понимал, будто правда не видел, каким… невзрачным Юри был фигуристом. Если он нравился Виктору, то пускай, Юри кое-как мог примириться с его специфичными вкусами, но если Виктор в самом деле собрался восхвалять его катание — Юри выиграет этот бой и докажет, что оно отвратительно. Он не должен был обманывать никого, а тем более Виктора, человека, который всегда был на льду искреннее, чем где-то ещё. И чем кто-то ещё. — Я должен был проиграть — я проиграл. Вот она, — указал он Виктору на что-то совсем очевидное. Виктор немного сменил позу и взял его лицо в ладони. Юри невольно отвёл взгляд: он не хотел, чтобы Виктор мог его поймать. Не сейчас. — Юри. Закономерно, что наше физическое и эмоциональное состояние на финале влияет на наши национальные, потому что… какого чёрта такие важные соревнования проходят с разницей в две недели, — неожиданно пробормотал Виктор себе под нос. Юри… на самом деле никогда об этом не задумывался, потому что никогда не попадал в финал Гран-при, так что раньше его всё устраивало. — Очевидно, что твои прокаты в Японии — следствие твоего проката в Сочи. Скажи мне, с какими чувствами ты вышел бы на лёд, если бы выиграл в финале медаль? Это был совершенно несбыточный сценарий, но только по просьбе Виктора Юри смиренно закрыл глаза и представил. Пускай будет бронза — на большее он не мог надеяться даже в мечтах. Итак, Викчан по-прежнему умирает, однако каким-то образом Юри удаётся не развалить свою программу и не испортить в ней каждый прыжок. Ничего не испортить. Его первый выход в финал. Его медаль, первая на таком уровне. Пьедестал. Виктор… Виктор совсем близко. Его семья счастлива за него. Ему удаётся заработать больше призовых… Он хочет снова взойти вместе с Виктором на пьедестал. Он не имеет права провалить свои национальные, будучи третьим в мире в серии Гран-при. Он сильно раздавлен, но вместе с тем будто бы окрылён и стремится подняться ещё выше, стать рядом с Виктором, чтобы однажды его победить, чтобы Виктор больше никогда не сводил с него глаз… Юри выдохнул, не ощутив слезы, скатившейся по виску вниз. — Я прав, Юри? — невесело хмыкнул Виктор. — Всё было бы по-другому. — Возможно, ты и видишь во мне его, но я — не он, Виктор, — прошептал Юри, чувствуя, как внутри, оставляя за собой пустоту, гаснут сотни бессмысленных надежд. Вот в чём был смысл. — Я не могу быть с тобой на одном пьедестале, не могу превзойти тебя, я не смог не провалить чемпионат Японии вслед за финалом. И я не особенный, я не тот, о ком ты мечтаешь. Уверенного, побеждающего Юри просто не существует, и если ты… — Но я не говорил тебе, что хочу этот образ! Ты тот, кто действительно проиграл, и мне жаль, Юри, но ты — тот, кто создаёт музыку каждым движением. Даже с падениями она просто внутри тебя и никуда не исчезнет. Ты тот, кто так усердно трудится, чьё катание мягко и плавно, как воск, и стремительно, как полёт. Чьи прыжки требуют большой доработки, чей потенциал может быть раскрыт гораздо лучше, но этим мы и займёмся, верно? Ты тот, кто не перестаёт удивлять меня, и тот, кого я ждал, даже не зная об этом. Ты — только ты, Юри, и я не говорю так, мечтая о чём-то. Я вижу, на что ты способен. Юри невольно опять посмотрел на него, зацепившись за что-то… Какой-то виток очевидного бреда в потоке беспримесной и незаслуженной нежности. Виктор сумел как-то вскрыть его вечно встревоженный и паникующий мозг и… окутал его своей верой. Но… — Чем мы займёмся? — А, — Виктор, смеясь, снова его поцеловал, и на этот раз в уголок губ, чтобы перед глазами и в сознании Юри загорелся синий экран. Ровно это и произошло. — Я прикинул, как всё это организую. Конечно, я закончу этот сезон, у меня впереди ещё два соревнования, и Европа почти на носу. Ты подождёшь меня, и я о-очень рассчитываю увидеться с тобой на чемпионате мира в Японии, Юри. Ведь так? — подмигнул он опять. И прижался губами к его — на секунду. Опять. — Если хочешь, — рассеянно отозвался Юри, моргнув. В самом деле, он мог бы приехать как зритель. Теперь он свободен, осталось закончить учёбу. И всё же к чему клонил Виктор? — А дальше я… скажем, возьму перерыв. Если честно, то я уже пару сезонов подумывал о завершении… — Что?! — Юри вскинулся, вырвался из его рук — так и замер. Он так и не смог догнать Виктора хоть отдалённо, мечта ровно в эту секунду разбилась с отчаянным звоном, но эта мечта не могла приковать к себе Виктора, если тот правда… хотел завершения и перемен. Раньше Юри провёл очень много часов, постоянно сражаясь за Виктора в разных фанатских сообществах. Кто-то корил его за смену имиджа и тосковал по утерянному теперь облику, словно единственное, что в нём было прекрасного, — длинные волосы; кто-то хотел от него кардинально другого катания, стиля, программ; кто-то просто писал о нём высокомерно и глупо, как будто на деле хоть что-нибудь знал. Неприятных вещей было мало, существенно меньше, чем всеобщего восхищения и уважения, но Юри обстоятельно отвечал на каждую, разбивая оппонентов и выходя победителем. Виктор делает то, что он хочет, и это всегда удивляет поклонников и приводит к победе. Виктор — гораздо большее, чем образ, даже если он выстраивал его много лет. Просто доверьтесь Виктору, если по какой-то странной и необъяснимой причине вы в нём сомневаетесь. Просто доверься Виктору, повторил себе Юри, вернувшись в реальность. Виктор делает то, что он хочет. И если он хочет закончить карьеру… — …этого нового образа. Я уже вижу, как ты очаруешь их… Ты меня слушаешь? — между тем Виктор заметил, что Юри не здесь, и встряхнул его. Ловко поднялся — и вдруг потянул его за руку. Как-то задумчиво и подозрительно приложил палец к губам: — Ю-у-ури. Ты должен верить в себя, как твой будущий тренер я не потерплю откровенно упаднических настроений. К тому же… Рот Юри открылся, захлопнулся, выдавил ряд неразборчивых звуков. Умолк. — Очевидно, что я перееду к тебе, это проще, чем наоборот. Яков просто не даст мне покоя, останься я в Питере. — Виктор, — сказал он опять то, что без остановки крутилось в его голове. Одно имя — и целый мир чувств. К концу долгого дня, к концу года, к концу (как он думал?) карьеры, катания, грёз встретить Виктора Юри устал удивляться. Синдром самозванца соседствовал в нём с подавляемой жадностью; жадность сейчас очень быстро росла, вытесняя тревогу, ведь Юри мог… заполучить его. Виктора. В ясных глазах, голубых-голубых, как бескрайнее небо на льду, он отчётливо видел… взаимность? К полуночи Виктор позвал его выйти на улицу: как он сказал, дома было не празднично; Юри был с ним солидарен. На небе раскинулась россыпь серебряных звёзд: можно было представить, что те превращались в снежинки и падали-капали вниз, оседая везде, где ещё не осели. А Юри не мог отвести глаз от снега у Виктора на волосах: тот был неотличим от них, точно такого же цвета. Весь Виктор был словно бы создан из снега, поэтому и околдовывал танцем на льду, только с каждой улыбкой и прикосновением грел и сиял, словно солнце. Его многолетнее зимнее солнце. И пусть этот сон и окончился бы катастрофой, решил Юри, — он того стоил. Они хохотали, прижавшись друг к другу, когда фейерверки одним за другим распускались на небе палитрой всех красок. И Виктор, впервые не шуточно, не мимолётно, не в ходе их спора, дышал с ним, касался его, целовал его. Юри сжимал, обнимал его крепко, как мог: уже понял, что Виктор не меньше его счастлив принадлежать ему. Снег иногда попадал им в глаза, если кто-то из них запрокидывал голову, глядя наверх. — Ты и правда не помнишь? — с улыбкой спросил его Виктор под утро, спустя эти несколько долгих-мгновенных часов поцелуев и танцев (не очень уклюжих и с кучей неловких падений) в снегу. А потом, оказавшись в квартире, они говорили почти обо всём и… наткнулись на ошеломляющую недосказанность. Просто пьяный Юри сбил Виктора с ног и закружил в танце, а тот… — Я влюблён в тебя, Юри. С банкета. Я думаю, стоит сказать это прямо, иначе ты опять куда-нибудь денешься, — рассмеялся он. — Я оставлял тебе номер, но ты так и не позвонил, так что… я просто ждал. А потом догадался, что после проката на национальных тебе сейчас не до меня. Я надеялся, ты не травмирован, и укрепился в желании тренировать тебя. Ну а теперь ты приехал ко мне. То есть… Ю-ури. — Я снова был пьян, когда оплатил этот рейс, — он воспользовался тем, что Виктор опять потянулся обнять его. Спрятался. Ещё с первого раза объятия с Виктором стали самой естественной вещью на свете. — Мой пьяный двойник совершает ужасные вещи. И именно он танцевал на шесте, Виктор, и соблазнил тебя. — Вряд ли он сделал хоть что-то, чего бы ты по-настоящему не захотел, — Виктор переместился назад, опустив подбородок к нему на плечо. Маккачин, обнаружив такую картину, без промедления бросился к ним, чтобы стать частью идиллии. Юри держал Виктора за руки и через панорамное окно смотрел на рассвет, загорающийся над городом. — Не убегай больше, Юри. Мой Юри, — и поцеловал его в шею почти невесомо. — Потому что Маккачин без тебя одинок и несчастен, и даже… м-м, валяние в снегу больше не вызывает в нём никаких эмоций. Он стар и потерян, даже если всё ещё выглядит самой лучшей собакой на свете. Но в последние дни он стал гораздо бодрее. Юри растроганно фыркнул, расшифровав эту нехитрую аналогию, и обеспокоенно заглянул в чужие глаза, чтобы стремительно утонуть в них. Виктор не боялся говорить ему такие вещи, едва его зная, и Юри нахмурился, гадая, кому вообще тот мог это сказать. Навязчивая мысль, что он совсем не тот, кто нужен Виктору, даже если тот в ком-то нуждается, подняла голову — и Юри запихнул её обратно в глубины мозга, как старый мешок, полный всякого хлама. Мешок был тяжёлым и составлял часть личности Юри, поэтому от него нельзя было так просто избавиться, но Юри пообещал себе, что будет над этим работать. Доверься Виктору. Доверься той части себя, которая привела тебя к нему. — Ладно, — улыбнулся он в ответ и подтолкнул Виктора прижаться ещё ближе. Тот слегка приподнял его над полом и закружил, а потом поставил на место. Вопрос, как они разъединятся, когда Юри придёт время уезжать, подкрадывался к краю сознания. Виктор не отпускал его. — Я обещаю.