Чудес не бывает

«Мое сердце обливается кровью, когда я думаю о том, что оставила сына с монстром…» *** Если Салим что и понял за сорок лет жизни, так это то, что чудес не бывает. Жизнь не сказка; то, что кому-то везет, а кто-то теряет все, зачастую никак не связано с богом. Смерть приходит к хорошим и плохим людям, ты можешь принять, что почти всем заправляет слепой случай… или сходить с ума, пытаясь найти ответ на вопрос почему. Почему он родился в месте, где одна война плавно перетекает в другую? Зачем бог забрал его родителей так рано? Неужели правда не было другого выбора, кроме как взять в руки оружие, чтобы дать Зейну будущее, которого не было и нет у него? Кому нужно было, чтобы его скучная супружеская жизнь превратилась вдруг в безумный карнавал? Какой глубинный смысл скрывается в страданиях сына, который думает, что все его бросили? Никакого – Салим знает. Знает, что это грех – так думать, поэтому молчит. Читает молитвы над убитыми товарищами, не зная, верили ли они, что отдают свою жизнь за нечто большее, чем просто так. Искренне радуется за Зейна, когда узнает, что тот поступил в университет в Англии. Мифология. Истории, передающиеся из поколения в поколение сквозь тысячелетия. Сказки. Пускай бессмысленность бед будет платой за то, чтобы у Зейна все было иначе. Чтобы его сын мог верить. А с ним все давно уже решено. Поэтому, будь Салим один в логове пришельцев, с Даром или кем-то другим из сослуживцев, все происходящее поразило бы его… но не более того. То, что вместе с ним Джейсон – человек, наверное, еще более циничный – почему-то все меняет. Делает более непонятным. Раз есть монстры, то, может, есть и бог, которому не все равно? Может, добрые и злые поступки все-таки что-то значат, влияют на что-то? И раз уж они здесь… может, это неспроста? Сложно выбраться из глубин ада на поверхность и не поверить в это. Салим и не выбрался бы, если бы не Джейсон. Пускай даже хорохорится и говорит, что не имеет права умереть и оставить сына, – умер бы, если бы рядом не оказался этот конкретный сварливый американец. Если бы тот тоже не был сломан как-то по-своему, по-особенному – это Салим читает в чужом пронзительном влажном взгляде, выдерживать который тяжело, но и оторваться нет никаких сил. Что-то фундаментальное сдвигается в нем в тот момент, под кожей будто разливается огонь, рискуя прожечь форму каждый раз, как этот взгляд задерживается на нем, потеплевший и оттого слегка озадаченный. Еще одна неожиданная причина выжечь себе путь наверх, выжить – оправдать невысказанное ожидание. Хотя бы казаться тем, кем он, наверное, видится вражескому солдату со взглядом мальчишки. Однако старые привычки не умирают в одно мгновение. Может, не умирают вовсе. Монстры остались внизу, во тьме, в их существовании еще нужно будет убедить бюрократов, а наверху по-прежнему работают законы военного времени. Поэтому Салим уходит, пока не поздно. Зная, что никогда больше не увидит Джейсона. И по правде говоря, это к лучшему. Все мелкие события их жизней сливались в единый поток, шестеренки цеплялись друг за друга, чтобы они встретились и прошли этот путь вместе. Но что дальше? Невысказанное тлеет в карих глазах напротив, Салим сжимает челюсти, чувствуя, как невольно пропитывается горечью их формальное прощание, но ничего не поделать. Почти одергивает себя – не колебаться, не спотыкаться, не оборачиваться. Не думать. Жизнь не сказка. Чудес не бывает. Как бы ни хотелось верить в обратное. Не тяни, уходи, исчезни. Он убеждает себя еще несколько недель после возвращения домой. Ждет, пока рутина поглотит все слишком яркие воспоминания. Радость от того, что он выжил и может обнять сына, должна перевесить все остальное. Приходится много курить на террасе и помогать себе стыдными размышлениями о том, что слишком они с Джейсоном разные. Знают друг друга всего несколько часов. Тот уже наверняка и думать забыл и правильно сделал. И ему, старому дураку, тоже нужно успокоиться и спуститься с небес на землю! У него сын, у него дела, планы по поиску максимально неприметной работы, а потом и переезд, у него… У него совсем ничего не осталось… Осознание настигает Салима в аэропорту, когда он сажает Зейна на самолет до Англии. Практически отдирает себя от слегка покрасневшего и уже погруженного мыслями в предстоящие хлопоты на новом месте сына, стараясь не думать, чем будет заниматься остаток вечера в пустом доме. Капающий на кухне кран, тусклый свет торшера в гостиной, переполненные пепельницы на столах, запертый на ключ ящик стола, сложенное вчетверо письмо между страниц записной книжки. Только он, тишина и его страшный секрет. Наверное, поэтому, когда Салим замечает на стоянке возле аэропорта сержанта Кея, ноги сами несут его навстречу, а мысль, что это может быть опасно, не приходит ему в голову до следующего дня. Ник широко улыбается, хлопает по плечу, в общих чертах рассказывает, каково им пришлось на допросах после приключения под землей. Салим неосознанно вертит головой по сторонам, начинает издалека, спрашивает, служит ли еще Джейсон. Может, перевелся куда… Ник, хитро прищурив один глаз, добродушно сообщает, что никуда их лейтенант не делся; начальство хотело их услать куда подальше, но Джейсон как бульдог бился за возможность остаться… Отошел в уборную и сейчас вернется. Салим по онемевшим ладоням и похолодевшей испарине на лбу понимает, что совершенно не готов сейчас к этой встрече. Слышит знакомый голос и на ватных ногах оборачивается. Понимает, что время все же потихоньку стирало из памяти разные мелкие детали и черты, так что Джейсон теперь выглядит слишком настоящим, настолько реальным, что это почти невыносимо. Осунувшийся, в новой чистой форме, но потрепанная кепка на месте. Челюсть все так же сжата, глаза колюче блестят из-под козырька, пока взгляд не фокусируется на нем. «Салим?», – произносит несмело и тихо, будто не верит, что перед ним живой человек, а не видение. Подходит ближе, жадно рассматривает, обалдело улыбается. Узнает. Они молчат, как идиоты, минуты две, и сержант Кей даже не пытается скрыть веселья, которое дарит ему эта неловкая ситуация. Советует им обменяться телефонными номерами, что они и делают, торопливо хлопая себя по карманам в поисках карандаша и блокнота и абсолютно не считывая шутливого подтекста в предложении Ника. Каков был шанс встретиться после всего, что они пережили, после того, как попрощались навсегда? Глупо было бы упустить его. Так ведь? Джейсону и Нику пора возвращаться на базу, и Салим несколько минут провожает их удаляющиеся спины взглядом, затем глупо спохватывается, не понимая даже, где находится, сколько времени прошло, где его машина, черт возьми. Хочется закурить. Чем он и занимается весь вечер дома, расхаживая по пустым комнатам, не может усидеть на месте от мыслей. Ему не показалось тогда, под землей, – Джейсон правда смотрит на него так. Будто готов пойти за ним. Будто вверяет свою судьбу в его руки. Будто видит в Салиме больше, чем есть на самом деле, и хочется сделать невозможное, чтобы быть на самом деле, а не только казаться. Это становится тем крючком, на который он всегда безошибочно попадается. Когда учителя в школе, все его друзья, соседи и сослуживцы ставят на Зейне крест, не веря, что из того может получиться что-то, кроме повода для разочарования на долгие годы вперед, Салим спокоен и воодушевлен. Он закрывает для себя возможность продвижения по службе, чаще бывает дома, не слушает ничьих советов, переживает пару чудовищно тяжелых месяцев, пытаясь достучаться до почти ставшего ему чужим сына. Но все получается. Потому что он нужен семье. А раз он нужен, то не станет бежать и опускать руки. Какой ценой дался ему этот урок, знает только Аллах... И жена. Поначалу кажется, что с Джейсоном все так же. Все, что нужно, – не дать тому потеряться. Достучаться, не испугавшись утыканного колючками фасада и разницы во взглядах. И, как и с сыном, это увлекательно. Не загони Салима судьба в армию так рано, может, он смог бы стать неплохим педагогом. Но чем дальше, тем больше и явственнее проступает наружу правда, скрытая за изначально благородными намерениями. Они созваниваются, разговаривают, Джейсон бывает у него в гостях… задерживается все чаще, все дольше задерживает на нем темный взгляд. И все больше Салиму это нужно, все отчетливее он понимает, что благородство не при чем. В том, чтобы критически рассматривать себя в зеркале по полчаса перед каждой встречей, нет никакого смысла, если только… Какое счастье, что Зейн далеко и не видит, до чего докатился его отец. В такие моменты Салим закрывает лицо ладонями, заливаясь краской стыда, думает, что никуда не пойдет. Что пора прекратить все, пока не поздно. Что чудес не бывает, и они с Джейсоном правда слишком разные, и кто Салим, такой, чтобы вмешиваться в его жизнь, путать его и себя. После чего все равно набирает знакомый номер, выходит из дома, заводит мотор, проводит часы в душном салоне машины, пряча между колен потные ладони, как подросток. Это похоже на пытку счастьем, и только бездушный чурбан не потерял бы голову, только святой смог бы от него отказаться. А он уж точно не святой. Все заканчивается резко – как сон. Роль будильника играет злосчастная записная книжка: в один из моментов просветления Салим открывает ее, чтобы выписать адрес двоюродной сестры и отправить Зейну. Сложенный вчетверо лист выскальзывает из страниц и с мягким шелестом ложится на ковер. Наваждение спадает. Салим понимает, что прошло два месяца с тех пор, как они с Джейсоном снова встретились. Два месяца, которые сливались в один теплый, солнечный осенний вечер, тягучий и сладкий, как сахарный сироп. Два месяца, за которые он нашел работу и написал пять писем сыну. Два месяца, за которые они с Джейсоном прошли путь от неловкого молчания до обсуждения совместных планов на ближайшее и не очень будущее. До совместных ужинов у него дома. До первого поцелуя на заднем сидении машины, в полутьме, – торопливого и неловкого, как у школьников. Джейсон тянется к нему, и в следующее мгновение паника мелькает в темных глазах, он дергается, чтобы отпрянуть, но Салим не позволяет. Кладет ладонь на затылок, где топорщатся влажным ежиком отрастающие без стрижки волосы, и привлекает к себе. Джейсон ныряет в этот поцелуй, как пловец в холодную воду – резко выдохнув, разогнав сердцебиение, закрыв глаза. Слишком рьяно рвется в бой, больно задевая губу Салима зубами, слишком жадно пытается раствориться в том, чего боится. Салим тоже боится – до чертиков, до пробегающих по телу волн холода и жара. Пытается выровнять темп, не давая им обоим задохнуться, целуя одними губами, не выходя за красные флажки, чтобы сначала привыкнуть, распробовать. Ладонь с затылка сползает на шею, пальцы нежно гладят горячую кожу… Кажется, это было позавчера, и с тех пор он ходит, едва касаясь ступнями земли – будто летает. За два месяца неназываемое беспокойство на границе сознания превращается в полностью расцветшую влюбленность. Взаимную и готовую развиваться дальше. Чужой строгий голос в его голове наконец пробивает пелену эйфории и орет «Что ты творишь?!». Как он смеет? Чем он думал, когда позволял зайти всему так далеко? Что скажет Джейсон?.. После всего, что было, разве имеет он право дальше молчать? Какого черта ничего не сказал раньше?.. Салим поднимает с пола письмо и кладет на стол, не разворачивая. Нет нужды перечитывать. Слова отпечатались на внутренней стороне век, просто последние месяцы ему было так хорошо, что он просто-напросто притворился, что ни слов, ни всего того, что им предшествовало, не существует. Пора спуститься с небес на землю… Принять наконец наказание, которого он заслуживает. Джейсон сразу понимает, что что-то не так. Заглядывает обеспокоенно в глаза, расспрашивает, какая хрень могла произойти за сутки, что его не было. Жаль, Салим не может просто дать тому письмо. Приходится рассказывать, мучительно подбирая слова и даже не надеясь всерьез, что Джейсон ему поверит. Он сам себе не поверил бы… Четыре года назад, вернувшись пораньше со службы, он застает свою жену в спальне с другой женщиной. То, как все это выглядит, не оставляет сомнений – это не недоразумение, не игра, не наваждение. Жена изменяет ему, давно. Не любит примерно столько же. Будь ее любовником мужчина, все было бы проще – Салим начистил бы ему морду и развелся. Но вместо мужчины в его постели незнакомая девушка, стыдливо прикрывающая голые плечи и распущенные волосы простыней. Жена бежит за ним до парадной двери, умоляет остановиться и обсудить все. Но Салим не слушает, просто не может. Вылетает из дома, бредет по улице, не разбирая направления. Достает алкоголь и первый раз в жизни напивается. Ему плохо, его тошнит, голова раскалывается, он плачет и проклинает бога, отпугивая редких прохожих. Приходит в себя на окраине города, в грязной и порванной одежде. Плетется домой, падает на кресло в гостиной и отключается еще на полдня, не осознавая даже, есть ли кто дома. А когда наконец просыпается, то осознает, что вся его прежняя жизнь перевернута с ног на голову. Полиция наведывается к нему домой, и тогда Салим узнает, что любовница его жены арестована. Точно такая же участь ждала бы и его жену, но та сбегает, даже не забрав из дома свои вещи. Где-то посреди всей этой неразберихи он впервые слышит про анонимный донос, и все ведут себя так, будто это он его написал. Сочувствуют даже – кто бы мог подумать, что честный и достойный мужчина, защищающий свою страну, станет жертвой такого извращенного предательства. Какой еще у него был выход? Но Салим ничего не писал. Он был пьян и наверняка бормотал себе под нос бессвязные фразы, мозг от непривычного алкоголя полностью отключился, в отличие от ног. Но он точно не заходил в полицейский участок и ничего не писал, не разговаривал ни с кем по телефону. Просто физически не мог, а главное – не хотел. Его сердце было разбито, он был растерян и зол, будто жена вогнала ему в спину нож… но даже несмотря на все это он не стал бы приглашать полицию и весь город полюбоваться на катастрофу, в которую превратилась его семейная жизнь. По правде говоря, он до сих пор не представляет, как со всем этим разбирался бы, но было слишком поздно. Все уже решено за него. Стоит середина лета, Зейн гостит у тети в другом городе и, к счастью, не видит этого безумия. Салим лжет ему, что мама ушла сама, потому что ей наскучила семейная жизнь. Лжет до сих пор, ненавидит себя за это, но не видит другого выхода. Зачем впутывать мальчика во всю эту грязь и делать еще больнее? За этими понятными, логичными причинами прячется еще одна, и Салим боится, что она главная. Зейн тоже подумает, что отец написал тот проклятый донос. Жалкая бумажка, из-за которой его матери приходится бросить сына и бежать из страны, даже не имея возможности попрощаться по-человечески. Из-за которой любовницу его жены убивают в тюрьме еще до суда. Из-за которой жена, где бы ни скрывалась, не может перестать думать о том, что за монстр воспитывает ее ребенка. «Будь ты проклят» расплывшимися чернилами отпечатывается на внутренней стороне век. «Желаю, чтобы ты познал всю ту боль, через которую заставил пройти меня». Он помнит это пожелание наизусть, щеки горят огнем, будто к словам присоединяются оплеухи, – и несмотря на это, делает все, чтобы оно сбылось. «Вся эта грязь» теперь смысл его жизни. А боль оказывается причудливо смешана с радостью, так что теперь не разобрать, где одно, где другое. Он любит Джейсона, хотя это чувство подвергает их обоих опасности, ведь с точки зрения закона своей страны – он преступник, больной извращенец; неисправимый грешник – в глазах бога. Он любит по-настоящему и понимает теперь свою жену. Разве это не наказание? Пускай он не писал чертов донос, но разве может его счастье родиться из чего-то настолько ужасного? Ведь чудес не бывает. Жизнь не сказка. Поэтому Салим поймет, если Джейсон ему не поверит. Тот молчит пару минут, не в силах облечь свою реакцию в слова. Салим боится смотреть ему в глаза, поэтому маниакально помешивает давно остывший чай. – Охренеть… – Салим не видит, но знает, что Джейсон трет ладонью лоб и переносицу – всегда так делает, когда не знает, что сказать. – Да ты как чертов Энди Дюфрейн. – Кто? – Голос получается хриплым, и Салим понимает, что почти не дышит, пока ждет, что ответит Джейсон. – Да один неудачливый парень из фильма. Сидел в тюрьме за преступление, которого не совершал. Пока не решил, что все равно заслуживает наказания… – Волна несмелого облегчения прокатывается по телу, заставляя чувствовать себя как шарик, наполненный гелием. – И чем же заканчивается фильм? – Парень сбегает из тюрьмы, Салим. Они молчат какое-то время, пока Салим не чувствует, как глаза медленно наполняются слезами. Стоит решиться поднять взгляд, и больше он не может отвести его. Ладони Джейсона лежат на столе. Ему хочется дотянуться до них своими руками… – Салим… у меня хорошо получается воодушевлять парней перед боем, а это совсем другое. Но я все равно скажу. Это не чертово наказание – не для меня. Если его кто и заслуживает в этой комнате, то это точно не ты. Черт… Дерьмо случается и иногда даже чему-то нас учит. Иногда топит в себе. Но я знаю – ты не подонок, Салим. Он душит судорожный выдох ладонью. Странно это – он не чувствует себя менее виноватым, но дышать становится легче. Он только готовится сбежать из тюрьмы, но по крайней мере ему уже не так страшно, как было вчера. Как было все эти четыре года. Чудес не бывает – пока не откроешь глаза и не начнешь их видеть. – Спасибо, Джейсон. – Обращайся. И еще… мне показалось, или ты между делом сказал, что любишь меня? Губы Джейсона складываются в озорную улыбку – будто он шутит и не серьезен. Но нежный взгляд напротив говорит Салиму больше, чем любые слова. – Тебе не показалось, хаяти.