Поменялись

Победа накрывает душной, эйфорической волной, и Дима — отвык, вот уж от себя не ждал, — позволяет себе совершенно потеряться в ней. Обнимает Сашу, выслушивает чьи-то поздравления, благодарит Тамару Николаевну и даже дает какое-то интервью — тело его, да и язык действуют будто сами собой, а перегруженному и отключившемуся мозгу нет дела ни до чего. Поэтому, спроси кто у Димы, как и нахрена он оказывается в тот вечер в номере напротив своего собственного, за одним узким, неудобным столом с Сашей Галлямом, сам Дима ответил бы «да хз». Он и правда не знает. Тело решило, что ему надо здесь быть, и вот он здесь. — Надо было соглашаться, — произносит Галлям тяжело и насупленно, — спорить. А я отказался, дебил. — Чего? — Думал на слабо тебя взять, — хмурится он. — Кто победит, поставит пива. Чтоб не так обидно, да и… вообще. — Ну и чего не взял? — вот от пива Дима сейчас бы точно не отказался, и насрать, кому на него платить. — Денег зажал, что ли? — Да нет, — Галлям неопределенно мотает головой. — Подумал, что ты меня нахер пошлешь. — Неправильно думал. — Знаю. Теперь знаю. Становится тихо — до того, что уши будто закладывает. Дима бормочет про себя проклятия: он мог бы сейчас, действительно, отмечать как следует свой успех (Туктик уже разослала всем питерским сообщения, что в ее номере сегодня вечеринка, и зная Лизу — живым оттуда не уйти никому) или, по крайней мере, спать — а его опять притянуло к Галляму, будто магнитный плюс к минусу, совсем как в тот день, когда не повезло им задержаться в раздевалке вдвоем. Только что отгремел чемпионат мира, с которого Галлям вернулся триумфатором; Дима всеми силами старался держаться подальше от него, только чтоб не видеть его сияющую физиономию — а тот будто нарочно прохода ему не давал. Или Диме так казалось, а он сам, хоть на себя и злился на это, на Галляма смотрел, смотрел и глаз не мог оторвать. — Да хватит уже лицо такое делать, принцесса, — фыркнул Галлям в тот гребаный сумасшедший вечер, когда они стояли рядом среди пустующих приоткрытых шкафчиков — Дима почти одетый, в свитере и зашнурованных кроссах, а Галлям по пояс голый, с влажными после душа волосами, лениво застегивающий ремень. — На обиженных воду возят. — Какого хрена тебе в голову стукнуло, — процедил Дима, тщательно застегивая молнию на сумке с коньками. — Что мне, делать нечего, только о тебе думать? Галлям широко, лучезарно улыбнулся, и это оказалось для Димы последней каплей. — А фиг тебя знает, Козловский. Но ты бы лицо попроще сделал, — еще и подмигнул, урод, и от этого у Димы разорвалась маленькая бомба где-то между грудью и животом, — мы ж только спросить. Больше Диме и не надо было, чтобы броситься на него с кулаками — а потом, в момент, который никто из них не уловил, с поцелуями. Получилось все, если честно, скомканно и по-дурацки: они глупо держали друг друга за плечи, и Галлям прижимал Диму к дверце ближайшего шкафчика и все пытался расстегнуть на нем джинсы, а Дима шипел ему «куда руки?!» и откидывал голову, подставляя его губам шею. Никто из них не дал этому определения — ни тогда, ни потом, ни сейчас, — но оба они не заметили, как подобные сцены стали для них привычкой. А может, привычкой стали сами Дима и Галлям друг для друга — может, не самой полезной, но въедливой, привязчивой, от которой не избавиться просто так, даже если очень захотеть. Дима, если честно, избавляться не хочет. — Хватит уже лицо такое делать, — говорит он небрежно, будто и не пытаясь копировать чужие интонации. — Не все тебе сверху быть, ну. У Галляма по щекам ползут красные полосы, и Дима про себя ржет — нет, они не трахались в полном смысле этого слова и даже не предлагали друг другу это, но получить, хоть и косвенное, свидетельство того, что не только он сам об этом раздумывал — по-своему смешно. И, так и быть, волнующе. Немного. Совсем чуть-чуть. — Пошел ты, — бормочет Галлям невнятно, — извращенец. — А ты у нас, значит, святой, — Дима не шел сюда с намерением над ним издеваться (хотя одному черту известно, какие у него на самом деле были намерения), оно получается как-то само собой. — Еще скажи, что мне стыдно должно быть. Совратил, поматросил и бросил… — Ну нет уж. Король драмы у нас тут ты. — Ты точно в этом уверен? В зеркало на себя посмотри. Явно машинально Галлям вскидывает глаза, смотрит Диме через плечо, на свое отражение в дверце шкафа. Смотрит неожиданно долго, внимательно, будто что-то пытается прощупать и разглядеть. — Поменялись, — негромко хмыкает он, когда Дима хочет уже окликнуть его или щелкнуть перед его носом пальцами. — Или я от тебя все вот это подцепил. — В смысле «все вот это»? И опять тихо. Дима от этой тишины бесится так, что хочет заорать в нее во весь голос. — Усложнять, — произносит Галлям неожиданно четко, глядя ему в лицо. — Твоя это дебильная манера все усложнять. Да уж, похоже он и не думал, что будет так трудно. Чего уж там — Дима, к собственному вялому удивлению, тоже этого не ожидал. — Есть предложения? — вздыхает он и, пока Галлям не сморозил еще какую-нибудь чушь, брякает первое, что идет ему в голову. — В Канаду поедем? Будем в одной паре катать? Галлям усмехается: — Чтобы все подумали, что мы гомосеки? Нет уж, спасибо. Теперь умолкает Дима — ему надо сделать титаническое усилие над собой, чтобы проглотить все возникшие у него шутки и замечания. И снова все происходит как бы само собой: вот они с Галлямом сидят друг напротив друга, а вот уже стоят и сжимают друг друга в руках так крепко, будто борются изо всех сил с чьей-то чужой и злой волей. — Еще посмотрим, — бормочет Галлям сквозь зубы куда-то Диме в плечо. — Посмотрим. Дима не хочет спорить. Разговоров и размышлений для него сегодня достаточно. — Посмотрим, конечно. Он отстраняется, и Галлям смотрит на него озадаченно. — Куда собрался? — К Туктику, — отвечает Дима и добавляет, увидев, как у Галляма вытягивается лицо, — за пивом. У нее же туса сегодня, ты не слышал, что ли? — Слышал. Димон рассказал, — Галлям кивает на соседнюю с собой постель, которая сейчас пустует. — Он туда пошел. Когда вернется — хрен его знает. — Ну вот, — замечает Дима рассудительно. — Считай, что мы с тобой успели поспорить. Я же выиграл. Вот и… Он успевает сделать несколько шагов к выходу из номера, но останавливается, услышав щелчок и тихое, сладкое его уху шипение. Галлям за его спиной, ухмыляясь во все тридцать два, достает из чемодана банки «Хайникена» — одну, вторую, третью. — Запасся, я вижу, — говорит Дима, чувствуя, как к груди подступает хохот. Галлям протягивает ему банку, довольный собой, улыбающийся уже совсем обычно. — Конечно, заранее прикупил. Чтобы тебя утешать. Дима делает вид, что подкола не заметил. Но у двери задерживается еще на секунду — чтобы запереть ее изнутри.