То, что в песнях не споётся

      В лаборатории пахнет стерильностью, яблоками и ещё чем-то неуловимо странным, эфемерным — воистину удивительное сочетание, идущее вразрез со всеми представлениями Розарии об алхимических лабораториях. Ведь как оно должно быть: здесь — причудливые старомодные весы, здесь — куча ярких колбочек-скляночек, поодаль — тонны непонятных записей, написанных нечитаемым языком и зашифрованными символами…       Розария оглядывает это место даже с каким-то лёгким разочарованием. Она впервые здесь, что очевидно — ей никогда не было нужды бывать в лаборатории Альбедо. Для аккуратной слежки «просто-на-всякий-случай» хватало и тяжёлого провожающего взгляда с высоты церковной колокольни.       Не знай, где она находится, то назвала бы это место, скорее, лазаретом или библиотекой. Никаких тебе шумных экспериментов и опасных веществ — шкафы заполнены книгами, на столе — аккуратные стопки с записями, алхимический стол — пустой и чистый. А, быть может, она просто уже опоздала, застав место после тщательной уборки — никаких тебе задымленных помещений и стен в саже от взрыва — и это тоже в какой-то степени разочаровывающе. Не то чтобы Розария чего-нибудь ожидала от местных алхимиков. Не то чтобы Розария хоть чего-нибудь ожидает.       — Учти, я курьером работать не нанималась, — её голос — гром среди ясного неба, и наконец она замечает Альбедо, которого прежде даже не увидела за большой стопкой блокнотов. — Скажи Кэйе, пусть обращается в эту вашу лигу бездомных путешественников или ищет Итэра.       Она вальяжно подходит, сверкая глубокими вырезами длинной юбки, а Альбедо выглядит сонным воробьём, у которого вдобавок ироничное гнездо на голове. Он глупо моргает, пытаясь сфокусировать взгляд на Розарии, ощупывает рукой стол в поисках чего-то, спотыкаясь об единожды надкушенное яблоко — очки в тонкой оправе, спешно возгружаемые на нос.       Розария показательно хмыкает, словно ей всё в этой жизни стало кристально ясно от этого альбедовского потерянного жеста, и грубовато бросает упаковку с чем-то довольно увесистым прямо на стол. Ещё не проснувшийся, Альбедо комично вздрагивает.       — Что же Вы тогда сами это ему не сказали? Спасибо большое, — Альбедо тут же тянется распаковывать принесённое, и Розария здесь остаётся лишь потому, что хочет убедиться — она не передала из рук хитрого капитана кавалерии посылку с бомбой замедленного действия. Пальцы в перчатках действуют быстро и точно, словно облепляющая их ткань совсем не сковывает движения. Розария с таким не согласна, но перчатки тоже носит — с острыми наконечниками на костяшках — так можно чувствовать себя защищённее.       — Буду я ещё с ним светские беседы разводить. Сам знаешь, Кэйе слово — он тебе три в ответ.       Альбедо издаёт смешок, и Розария тоже позволяет себе чуть приподнять уголок тонких бледных губ. Алхимик, может, этого и не замечает — по цепкому льду голубых глаз нельзя понять абсолютно ничего, и это закономерно раздражает; и наконец достаёт из мудрёной упаковки обычную книгу.       Розария выдыхает, вместе с тем снова словно бы разочаровываясь в третий раз подряд — право, быть может, ей бы и хотелось, чтобы в переданной посылке оказалось что-нибудь до ужаса опасное. Что-то соизмеримое с опасностью острия её когтей или глубины выреза совсем нецерковной формы.       — Я могу Вас как-нибудь отблагодарить? — деланно интересуется Альбедо, проводя рукой по обложке книги. Словно любовно как-то, бережно, и на секунду Розария успевает усомниться в безопасности этой вот литературы. Вежливость Альбедо и его выжидаемый взгляд — выжидаемый то ли ответа, то ли нападения — отрезвляют.       — Обращайся ко мне на ты, — бросает Розария, решая, что ей тут больше делать нечего.       Задержится ещё на чуть-чуть — и точно полезет изучать сомнительную литературу с этим алхимиком. А там вдруг и в шкафу найдёт потайной ход. И ещё — миллион эпистолярии с заклятыми врагами Мондштадта и доказательства государственной измены.       Так что лучше уйти. Пока что.       В баре играет приятная музыка — к счастью, сегодня никаких слишком громко-пьяно завывающих бардов в коротких шортах, и хочется облегчённо выдохнуть: вечер должен пройти спокойно. За стойкой — серьёзно протирающий до дыр стаканы Дилюк, рядом — охмелевший капитан кавалерии, всеми силами пытающийся вспомнить один из старых анекдотов, которые ему «рассказали в казармах, Архонты, дай мне минуту, ты просто умрёшь…»       И Розария давит улыбку, но показательно хмурится, влепляя неугомонному Кэйе подзатыльник со словами «умирать мне пока ещё рано» и не сразу замечает (что просто непозволительно, на самом деле, но хочется думать, что виновато вино) присевшего к ним Альбедо.       — Уж не думала, что ты любишь такие злачные места, — не удерживает колюче-режущего Розария, и в её несдержанности, опять-таки, виновато вино. — Нежный алхимик.       — Грубая монашка, — контраргументирует Кэйя, получая в ответ только праздное закатывание глаз. Альбедо улыбается привычно спокойно, и в его расслабленности — опасность, обманка — он внимательно оценивает количество выпитого и планируемого выпить, состояние их обоих и степень обозлённости Дилюка по этому поводу, оглянувшись через плечо.       — А ты плохо меня знаешь, госпожа церковнослужительница, — Альбедо веселится, и это видно, и по его лицу (чудо!) не хочется проехаться отрезвляющей пощёчиной, как бы это произошло с Кэйей. Но с тем тоже не произошло — наверное, присутствие Альбедо его и уберегло. — Могу ли я присоединиться к вашей компании?       — Всегда, — Кэйя в завлекающем жесте проводит рукой в воздухе, и затем его взор словно проясняется. — Я вспомнил анекдот! Вспомнил.       Итак. Заходят как-то раз в бар монашка, алхимик и капитан кавалерии без единого коня в городе…