То, что в песнях не споётся

      Изнутри церковь выглядит ещё красивее, чем снаружи. Сияющее золото высоких потолков, большие окна, мраморный пол — каблуки эхом отзываются ясным звуком.       Снаружи темно, сияет лишь большая люстра под потолком; никого нет.       Резной конфессионал выглядит немного несуразно в светлом интерьере, но Альбедо туда упорно направляется, садится на скамью и отчего-то точно знает, кто там внутри.       — Я хотел бы исповедоваться, — говорит он, слыша резкий смешок по ту сторону перегородки. Это не оставляет никаких сомнений по поводу того, кто же там находится.       — Валяй, — отвечают ему, и Альбедо буквально может видеть, как женская рука легко скользит в снисходительном жесте. — Только недолго, я покурить хочу.       — Покурим вместе потом? Я хотел признаться в том, что получил на руки от кое-кого важную книгу павшего народа, который сейчас, по факту, является государственным врагом.       По ту сторону копошение резко затихает.       — И что это за книга?       — Сборник детских сказок. Сказок детства моего и некоторого капитана кавалерии нашего города, — Альбедо улыбается, склоняясь к решетке. Он аккуратно отодвигает шторку в сторону, и Розария там сидит абсолютно неподвижная, серьёзная не в меру. — И ещё кое-кого. Но ты с ним пока не знакома.       — Это не исповедь, — немного грубо обрывает монахиня, — исповедь — это когда в грехах сознаёшься. Есть ли за твоей душой грехи, Альбедо?       — Есть, — Альбедо улыбается. — Немерено. Хочешь услышать?       Розария кашляет в кулак, хмурясь сильнее, бросает злобный взгляд в его сторону и резво задёргивает шторку назад, отрезая Альбедо всё виденье.       — Нет. Не хочу.       Альбедо поднимается со скамьи и вздыхает.       — Тогда до свидания, госпожа церковнослужительница. Разделим же нашу вредную привычку как-нибудь в другой раз.       — И тебе не хворать, — хриплое из конфессионала.