Горизонт

Ты так хотела показать ему прокуренный балкон,

У тебя слезы на глазах, у него целый горизонт

Папин олимпос, «Темно-оранжевый закат».

Илье не нравились парни. Никогда не нравились особо, пару раз всего бывало. Ну че это — с мужиком переспишь, а наутро Юрка педиком вонючим окрестит, нахуй сдалось. Шурик ему в общем смысле тоже не нравился. Не девка, и все, закрыт вопрос. Да, мордочка смазливая, личико чуть не бабское, худое, нездорово-бледное. Глазки пышными ресницами прикрыты. Глубокие, со зрачком во всю радужку глазки. Большие, красивые. Несчастные. Даже под чем-то, даже спустя три сижки и пиво несчастные. Даже несмотря на сделку выгодную с курганским ОПГ на герыч, которую обмыть он с Ильей решил. Тут тебе и алкашка, и сижек пачка, и косячки, и музон что в клубе обзавидуются… А чувство, что он чуть не плачет. Так блестят черные зрачки в полумраке, так танцует в них вечерний Питер своими огнями. Так Шура выдыхает нарочно-томно, наклоняясь к Илье. Илья не замечает. Или не хочет просто замечать. — Томин, — выдох дымом отдает. — Еще не хочешь? — банку протягивает. А кто дурак отказываться? Выпивает до половины залпом, на стол ставит с грохотом. Руку Шуры на бедре игнорирует. Ну недотрах, че тут. Все там были, все там будем. Шура лбом утыкается Илье в плечо, дышит загнанно. Ладонь к ширинке уже тянется…и перехватывать даже не хочется. — А хочешь?.. — пах накрывает пятерней, проводит пару раз вверх-вниз. Илья не сказать, что хочет — но на колени сажает. Сажает, прижимает к груди. Шурик не весит нихрена почти. Худой, как спичка, пальцы холодные кожу едва задевают. Холодные и шустрые — уже и ремень расстегнул, и молнию, в штаны проскользнуть ухитрился. Привычно видать, движения четкие. Член на них как заведенный реагирует, а когда мошонку раз-другой оглаживают, чуть колом не стает. — М-м-х, Шур, — за талию придержав. — Давай на диван? — Стол не катит? — и смеется с придыханием хрипло. — Не фанат, — со стула поднимается, все еще Шуру поддерживая. — Держись, ебнешься. Шурик только ржет ему в шею. На диван замызганный падает, призывающе выгнувшись, олимпос и футболку скидывает. Илье бы самому штаны скинуть да к делу… а он, наклоняясь, целует. В губы, как девочку, с мощным засосом. Мешает Шуркина щетина, губы жестче, чем женские… Шурка весь, всем телом жестче, чем женщины — острыми плечами, плоской грудью, ребрами торчащими. Непривычный, незнакомый такой. И, стоит отстраниться, смотрит снизу вверх, руку к лицу протягивая. Все так же смотрит, будто последний перед смертью раз. — Пойдешь ко мне, Томин? — между неровными вдохами. — Уже, — поцеловав быстро его. — Уже с тобой. Илья водит ласково по ребрам пальцами, целует в ключицы. Сцепляет ледяные пальцы со своими, пока ласкается, крепко держит. Крепко, но не больно, не до синяков. А Шура и рад, вцепляется хваткой мертвого. Вцепляется и льнет ближе, хотя будет вот-вот уже некуда. Штаны летят на пол. Трусы Шура стягивает с него за ненадобностью, свои отправляет за ними же. Нахрен надо, если уж собрались. — Томин? — А? — Держи, — в ладонь приземляется смазка. — И… — Что? — И поцелуй еще в засос. Дважды кого, но не Илью просить. Илья целует не раз и не два, нежничает как может. Не знает, зачем, но тянутся руки сами собой. Приласкать, до предела разгорячить, имя заставить выстанывать, всхлип сорвать… Чтобы не бездумно трахать, обоим чтобы кайф. Шура так, будто оторвут сейчас, отвечает ему — до крови впивается в спину, языком в поцелуе сплетается в ритме бешеном. Спешить некуда им, но он как опоздает вот-вот, а Илье успокаивать. Не спеши. Не уйдут. Захлебывайся стоном, но не страхом. Натянуть гандон. Два пальца, смазка. Не плевать же, а, херово с плевка получится. — Не тяни уже, — вот, блять, не терпится. Извиняй, спидорак какой подхватить неохота, тебе порвать, где не надо, тоже. Хочется хоть с нихуя, но по-человечески все-таки. — Дай войду, — медленно. И что, что смазка, если за раз — пиздец. И с первого толчка, как хотелось, выходит. Ярко, до звезд перед глазами, еще и внутри горячо, стенки узкие. Шура после второго бедрами ведет, сжимает ими жестко. А Илья с девками так не осторожничал, но тут тянет прямо, толкается аккуратно каждый раз. Но с силой, чтобы почувствовал. Чувствует. Чувствует, спину выгибает навстречу. Стонет неожиданно громко, чуть не кричит под ним. Всхлипывает, когда Илья резко входит на всю длину, аж коленки дрожат у него. Последний раз целует, но останавливаться не думает. Шура между толчками его ладонь направляет на пах — прикоснись, давай же. Илья и прикасается, охватывает член, не нажимать стараясь. Небыстро, расслабленно вверх-вниз ведет, головку обводит пальцем. — Блять, Томин, — дыхание не успев перевести. — Сейчас же… Бл…ах! Один толчок и сжать несильно. Сперма теплая на пальцах, сам кончил тоже. Шурик отдышаться пытается, на грудь к себе притягивает. Страшно ложиться, сломает еще ребро, но и Илье бы передохнуть. Сердце стучит бешено под ухом, грохочет почти. С таким пульсом успокоится минут через пять разве что. Вдох. Выдох. Вдох. Молчит Шурик. И Илья молчит. Выдох — и два надрывных вдоха. — Я в душ сгоняю первым? — приподнявшись. — Или повторим? Ты смотри, я, если что, огурцом, — посмеивается елейно, растормошить Шуру пытается. Шурик отмахивается только — иди, мол, Томин, пока можно. Отмахивается и в стенку смотрит, на бок повернувшись. Под голову руку подставил, неровные волосы на лоб падают. Картина красивая, смотреть холодно разве что. Прохладно в квартире, раздетым-то лежать. — Держи, — Илья простынью накрывает его. — Не спи, замерзнешь, — лыбится перед тем, как хлопнуть дверью душа. Поебались неплохо, теперь бы помыться. Намывает волосы, прикрывает от воды с пеной веки. А перед глазами Шуркин взгляд застывший. Несчастный, собаки побитые веселее смотрят. Кто ж так его, кто додумался?.. Может, конечно, жизнь такая, не мы такие. Не свезло Шурику с жизнью, не сложилось. Так не сложилось, что культурный город в наркоте погряз и ноги раздвигает перед кем попало. И пофиг ему вообще. А в душе нечего торчать долго, че воду переводить. Наскоро вытеревшись-одевшись, выходит при параде полном. В зеркало на себя мельком смотрится — ну красавец, майку бы еще. Майка на диване в зале находится. Рядом с Шуриком, все так же смотрящим в стенку. Даже простыню не подоткнул, как закрывала до пояса, так и есть. — Не замерз, не? — к нему наклоняясь. — Ну ты как там, Шур, что все?.. Ты чего ревешь? В глазках этих несчастных слезы стоят, зрачки черные затапливают. Стоит Шуре моргнуть, как уже льются по щекам. Бледным, почти белым, лихорадочно-розовым. — Ну ты чего? — Илья с ним рядом садится, на плечо дрожащее кладет руку. — Че случилось, Шур? — Не бери в голову, Томин, — носом шмыгнув, слезы стирает рукой. Пошутить охота, куда надо брать… Но он же даже никому не расскажет. Вот Илья уйдет, а он тут один. Так ведь и будет один, без никого в квартире пустой. Даже простынь накинуть некому на плечи, чтобы от холода не дрожал. Илья накидывает. Гладит мягко поверх, не согревая. Не пытаясь согреть, понять, просто… Просто рядом побыть, раз уж нужно. Ничего не спрашивать. — Шур, ты это, — похлопав легонько по плечу. — Не подумай ниче. Пореви, если хочется, я не осуждаю. Ну, бывает, херово все… Шурик всхлипывает еле слышно, по лицу слезы бегут опять. Не вытирает уже, на подушку прямо капают. — Водички хочешь? — Мгм. Идет ведь послушно на кухню, споласкивает под краном побитую кружку. Дурацкую такую, с рисунком ляпистым. Воды наливает из чайника, кипяченая чтоб была, чуть горячая. В комнату вернувшись, Шурке помогает приподняться, в руки кружку сует. А его все не отпускает никак. Все так же плачет, голову Илье на плечо положив. — С-спасибо, — сквозь всхлип очередной. — Спасибо тебе, Томин. — Да за что, бля, — волосы ему откинув с лица. — Не подвиг же сделал. — Знаешь… кто-то и того не сделал. Ни разу за последний век. — Ну гнида, че. — Да не. Хуже. Это кем надо быть, чтоб за сраное столетие ни разу не приобнять. Какой сволочью, чтоб воды не принести кружку. Кто на такое способен-то, что за… Чего Илья не знает? Хотя, наверное, знает. Скорее всего даже знает. Но ни вмешаться, ни возникнуть — кто он такой, Томин какой-то, против столицы? Только уйти остается. Уйти, вскипятив чайку Шурке. Поцеловав на прощание в щечку, дыхнув в ухо. Убедиться, что попустило, да в родные пенаты на ночь глядя. Поезд ночной, че делать с ним. — Ну, бывай тогда, Томин, — на пороге уже. — Бывай, — по карману хлопнув на всякий — на месте. — Бывай, Шура, — с ухмылкой. — Саша. — А? — Лучше Саша.

— Александр Петрович?..

— Для вас просто Саша.