громоотвод

Ночь. Проливной дождь, грохот грома и разряды между тяжелыми тучами. Мокрая крыша. Самоуверенный рывок вперед в попытке схватить за край куртки убегающего урода. Вспышка перед самым лицом, секундная растерянность — молния? Сюда? Как? Потерянное равновесие. Соскользнувшая нога. Болтаясь на краю крыши, чувствуя, как режет пальцы шелушащаяся ржавчиной жесть, как ноют от усилия вывернутые неестественно плечи, Константин отстраненно думает, что это никогда не происходит с другими. Его коллеги приходят в участок к девяти, уходят в шесть и в промежутке обходят квартиры, опрашивая пенсионерок на предмет «не видели ли вы чего-то странного в вашей парадной». Ни от кого Константин не слышал историй, которые бы начинались словами «падаю я, в общем, с крыши, и тут понимаю — у меня трусы с дыркой, в морге смеяться будут...» Может, Федя прав, и если по роже так часто прилетает, то дело все-таки в роже. Он обязательно обдумает это потом, если выберется. Подтянуться можно даже не пытаться, он в хорошей форме, но не настолько, чтоб на одних пальцах все восемьдесят кило своего веса. Носком туфли он шарит по стене. Да ладно, это же самый центр, не может тут не быть лепного ангелочка... козырька... выпавшего кирпича... хоть чего-нибудь... ну почему сейчас, не зимой? В сугроб все-таки мягче... Пальцы скользят, предплечье подрагивает ожиданием судороги. Константин рычит сквозь зубы. Одна рука падает вдоль тела. Вторая корчится жаром и крошевом битого стекла, принимая на себя весь вес. Константин не может различить, перед глазами белеет от боли или это еще одна вспышка. Молния ведь не бьет дважды в одно место? Натужно скрипящее запястье сжимает горячим. Константин задирает лицо, подставляясь бьющему как из хорошего душа дождю; пытается разглядеть на фоне туч очертания в темнеющей фигуре. Вернулся? Не захотел, чтоб за ним числился дохлый мент? Неужто не перевелись еще даже среди бандюганов... Сквозь дождь еле слышно грубое: да оттолкнись ты от стены, ёб твою мать! Голос незнаком. Константин слушается, как может, больше беспомощно перебирает подошвами, заставляя штукатурку осыпаться на асфальт, но незнакомец тянет его на себя двумя руками, упираясь каблуком в желоб вдоль крыши, тянет, как репку из сказки, и понемногу глаза Константина поднимаются выше уровня крыши. Еще чуть-чуть, и второй бесполезной рукой он может опереться о мокрые жестяные листы. Подтянуться на локтях. Закинуть на край дрожащее колено. Они стоят на четвереньках у самого края, обтекая под дождем. Он уже не хлещет так яростно, просто льет, как обычно в этом городе поздней осенью. Теперь, когда гром не грохочет каждые тридцать секунд, кажется даже, что тут слишком, неестественно тихо. Слышно, как тяжело дышит его спаситель. У Константина дрожит каждая мышца в теле, стыдно признаться, но сердце особенно. Шесть этажей. Если не насмерть, то инвалидом. Вот была бы радость. Он на пробу размыкает (прокушенные — когда? не заметил) губы. — Спасибо. Спаситель не отвечает, только смотрит, не мигая, огромными глазами. Зрачки — во. Испугался, оно и понятно. — Я уж думал, всё, — Константин слабо пытается улыбнуться. — Вниз, и всё... в лепешечку... Константин устало опускает на мокрую крышу свой зад, растирает руку, по очереди жмуря глаза от боли. Спаситель медленно садится на колени. Молчит. Это немного нервирует, у Константина в голове начинают звенеть звоночки. А кто сказал, что бандюган был тут без товарища, который шел по следу неторопливо, поигрывая, скажем, кастетом... Да нет, проще было бы подождать, пока он упадет, и добить уже внизу, если понадобится. Но люди порой действуют нелогично, когда всё резко идет не по плану. — Я в долгу не останусь, — говорит он, пытаясь ощупать спасителя взглядом. Кобуры не видно, уже хорошо. — Константин Гром, капитан. А ты... Глазищи на бледном лице расширяются еще больше, совсем круглые, как у совы — и потом вдруг спаситель расслабляется, опускает плечи, опускает ресницы. — А я... майор. Вот так поворот. — Майор? По какому участку? — Константин щурится еще подозрительнее. Спаситель хмыкает и локтем кожанки (у Феди почти такая же) пытается стереть с лица мокрое, как будто от этого есть толк под проливным дождем. — Да я из области. Шёл мимо, дай, думаю, коллеге помогу. — Шёл мимо? По крыше? — чем дальше, тем любопытнее. — Экскурсия такая, что ли? — Да нет. Гада одного ловил. Только поди поймай по такой погоде... Еще не легче. Это они одного и того же бандита ловили, или таких аж двое? — Ну, повезло мне, что ты его оформлять не поехал. — Выходит, что повезло, — соглашается спаситель. — Я бы не свалился, если бы не молния, — зачем-то оправдывается Константин. — Прямо в крышу... ты видел? — Видел. — Дважды! С чего бы такое? Тут громоотвод где-то, что ли? — Скорее, наоборот, — спаситель усмехается, но как-то невесело. Константин щурится, не понимая шутку. — Ну ладно. Тебя как звать-то? Спаситель снова моргает, снова смотрит большими темными глазами, как будто вопрос застал его врасплох. — Игорь... — Надо же, — Константин приоткрывает от удовольствия рот. — У меня сына Игорем зовут. Тёзки, получается. — Да... получается. — А по батюшке? — Я еще не настолько старый, чтоб по батюшке, — спаситель усмехается чуть веселее. — Тогда что, просто Игорь? Майор Игорь? — Константин снова подбирается, чувствует смутные подозрения. Люди, которым нечего скрывать, с именами так не темнят. И спаситель как будто чувствует это и нервно стреляет взглядом в сторону. — Майор Игорь... Дубин, — с запинкой, но все-таки он представляется. Константину становится ощутимо спокойнее. Имя, фамилия, звание — это уже можно потом прогнать по базе. — Дубин? Дубиной зовут? — Бывает... — Рад знакомству, товарищ майор, — Константину немного завидно, даже в темноте видно, что Игорю столько же, сколько ему, и уже в майорах. Наверное, служит примерно, с начальством не спорит. Или есть кому прикрывать его зад. Дождь стихает до мелкой неприятной мороси. Константин пытается подняться на одно колено, на второе, потом поднимается на ноги (но сначала отползает от края подальше). Ноги трясутся, как холодец у Лены на новогоднем столе. Игорь встает рядом, словно готовится снова ловить. — Жалко, подлец ушел, — вздыхает Константин. — И дождем все так смыло, никаких следов не найдешь. Тут у них где-то схрон, я уверен, на чердаках — только теперь же перепрячут. — Что перепрячут? — Да банда у нас тут... форточники, весь район обнесли. Деньги, золото... из одной квартиры телевизор вынесли. Из другой, представляешь, ковер! В трубку скрутили и по крышам... — Телевизор и ковер, — странным тоном повторяет Игорь. — Ты за это жизнью рисковал? Константин пожимает плечами (этот жест отзывается ноющей болью во всем теле). — Служба такая, сам понимаешь. — Служба? Не говори, что тебя приказом отправили на крышу, ночью, в дождь с грозой! — Игорь взмахивает длинными руками. — Все твои коллеги проводят эту ночь дома, на худой конец в участке! — Не все. Вот же, ты стоишь прямо здесь. — Меня не ждет дома сын. Вот оно что. Константин хмуро отворачивается. Каждый считает, что может его учить, как ему растить Игорька, но чтобы человек, которого он знает пять минут? Это что-то новенькое. — Он всё понимает. — Да что он понимает? Ему семь! Он просто верит тебе на слово, что иначе никак! — Ты его не знаешь, — парирует Константин. — Он у меня взрослый, умный не по годам... — Взрослый? Умный? Поэтому можно бросить его одного и прыгать по крышам, как будто ты бессмертный? — Да что ты!... Как будто я его на улице оставил! — Константин вспыхивает раздражением. — Я всего лишь задержался на работе, не в первый раз. Ужин погреет, мультики посмотрит и спать... — Не погреет, — жестко и даже горько отвечает Игорь, как будто этими словами Константин только что предал его лично. — Чего? — Не погреет, говорю. И мультики не посмотрит, — Игорь смотрит пристально, сверлит тяжелым темным взглядом. — Там из-за грозы половина города без света сидит. И сын твой тоже. И правда — быстрый взгляд в ту сторону, где дом, показывает как-то слишком много темных окон даже для такого позднего часа. Константин неуютно ежится, недовольный, что не заметил этого первым (оправдание: он висел на краю крыши). — Фонарик зажжет. — А если в фонарике батарейки сели? — Ничего, он у меня темноты не боится. — Темноты не боится, — Игорь кривит губы. — А что папа однажды со службы не вернётся — боится. В такую тёмную ночь особенно. Почему-то от этих слов становится жутко, так жутко, как не было висеть над асфальтом и чувствовать по одному разжимающиеся пальцы. Константину хорошо представляется темная до черноты квартира, игорева комната с бусами вместо двери, укутанный в одеяло комок на кровати и быстрый беззвучный шепот: пожалуйста пусть он вернется пожалуйста я больше ничего ничего ничего никогда не попрошу только пусть он сегодня вернется домой... Жутко, стыдно — и обидно. До злости. Да кто этот Игорь такой, чтобы указывать ему — так? И Константин позволяет этой злости захватить его, выжечь стыд и страх, чтобы самому гневно ткнуть Игоря пальцем в грудь. — Знаешь, что? У тебя нет сына, и поэтому ты нихрена не понимаешь. — Не понимаю. — Не понимаешь! Потому что когда у тебя есть сын... когда ты знаешь, что он ждет, что он в тебя верит... — у Константина на мгновение перехватывает дыхание, и не сразу находятся силы сглотнуть, и вот же странное дело — они на крыше, но из-за дождя или из-за близости этих дворох-колодцев слова как будто отдаются эхом, — ...ты тогда правда бессмертный. Ты не можешь не вернуться, такой опции просто нет. — Ты бы разбился к хуям, если бы я не появился. — Но ты появился. А если бы не появился, я бы извернулся, подтянулся, спрыгнул... я бы выжил. Вот хоть как, но выжил бы. У Игоря в глазах мелькает что-то неуловимое — тоска, которой Константин не может подобрать названия, с такой смотрят на свои детские фото, на старый дом, в котором давно поселились другие жильцы, на любимую рубашку, которая стала меньше на два размера, на дряхлого пса, которому давно пора на покой. — Ты правда в это веришь? — Я не верю. Я знаю, — подчеркивает Константин. — Это всегда — всегда! — работало так. — Этому достаточно не сработать один-единственный раз, — говорит Игорь, но уже без запала и злости. Они молчат, как будто полностью выдохлись за время короткого спора. Почему тебе есть дело, хочет спросить Константин, но частичкой себя предугадывает ответ. Кто? Отец? Мать? Брат, любимый дедушка? Кого не защитили детские мольбы из-под одеяла? — Дождь снова сильнее становится, — тихо говорит Игорь. — Все улики смыло, без толку сейчас искать, — соглашается Константин. — Да и время уже... Игорь щурится на часы, пытась разобрать цифры в лунном свете. — О, у меня такие же, — бездумно радуется Константин. — В том году подарили, за безупречную службу. — Без десяти полночь, — перебивает Игорь торопливо, как будто даже смущенно. — Иди уже домой, капитан. Не заставляй приказывать. — Как мы заговорили, — хмыкает Константин. Но Игорь прав. Можно уже и домой. Игорёк не ждет, поди — если повезло, он уснул и даже не заметил отключения электричества. Будет ему что завтра рассказать: представляешь, твой папка вчера чуть не... только так, чтоб не напугать. Конечно, папа не мог умереть, что ты. Ему повезло, его вовремя спас один дядя... Кстати, об этом— — Майор, а тебе ночевать-то есть где? — окликает Константин, и Игорь, ссутулившийся было и бездумно уставившийся на линию горизонта, проложенную тучами как оконная рама несвежей серой ватой — оборачивается удивленно. — Мне? — Ты ж не местный, — Константин снова чувствует, как царапается подозрение. Надо было сразу корочки спросить... — Я местный. То есть, родился я тут. Не важно. Мне есть, где ночевать, — кивает Игорь. — Ну, смотри. У меня совершенно свободный диван, и Игорьку будет интересно посмотреть на героя, который мне жизнь спас, — Константин улыбается, представляя себе эту картину: два Игоря, один высоченный, как каланча, и хмурый, как надгробный памятник, а второй крошечный, как котенок, и улыбчивый, как солнышко. Их бы рядом поставить. — Не... спасибо, но... — Игорь снова бросает взгляд на часы. — Без пяти полночь. Мне кажется, тебе лучше поторопиться. — Почему? Игорь задирает лицо к небу, дергает, сглатывая, острым кадыком в распахнутом вороте. — Там опять молнии... Это ответ или наблюдение? Константин не уверен. Странный он, этот майор — точно надо будет проверить, знают ли такого хоть в одном участке области, — но все-таки он взрослый человек и Константин не будет его, как маленького, брать за руку и вести за собой в тепло. Он обходится кивком, но старается вложить в него всё свое уважение. — Бывай. — Ты тоже. Константин отступает к дверце на чердак (осторожно, одна нога, потом вторая, может, надежнее будет на четвереньках?), когда Игорь его окликает. — Эй, К...Константин, — он оборачивается, они встречаются взглядами, вопросительный Константина и серьезный и какой-то просящий Игоря. — Извини, что устроил тут сцену, я вообще не такого хотел от нашей встречи. И ты хороший отец, просто... когда тебе семь, и папы нет дома, и в фонарике сели батарейки... — Я понимаю, — отвечает Константин (хотелось бы мягче, но дождь снова начинает грохотать по крыше, и приходится почти кричать). — Но ты за него не переживай. Игорёк у меня смелый — мы ему в подметки не годимся, я тебе обещаю, я в нём уверен как ни в ком другом. Ему кажется, что Игорь улыбается на прощание, но за дождем это уже тяжело разобрать; Константин пригибается немного, как будто это может спасти его от бьющих по лицу и макушке ледяных капель, возится с дверцей, пробирается через темный, пыльный чердак, потом шесть этажей вниз, чавкая мокрыми ботинками на каждом шагу. Снаружи слышны раскаты грома, все громче и громче, Константин пытается прикинуть, куда это бьет — куда-то совсем рядом. Когда выходит из парадной, первым делом запрокидывает голову, и на фоне очередной белой вспышки видит на крыше высокую фигуру, кажется, даже может разобрать очертания кепки и занесенную в прощальном взмахе руку — вот дурак, он собирается там всю ночь торчать? идти по следу? может, стоит за ним вернуться? — но потом вспыхивает совсем близко, может даже, над этой самой крышей, Константин жмурится и машинально закрывает лицо руками, а когда снова видит что-то, кроме радужных кругов под веками — крыша уже пуста. Он зачем-то стоит еще пару минут у парадной, но Игорь не появляется, и тогда он поднимает повыше воротник, прячет в карманы дрожащие руки и направляется в ту сторону улицы, где погасли все фонари. Это Игорь может никуда не торопиться, а Константина все-таки дома ждут.