Рельсы-рельсы

Хуа Чэн - парень в жизни, во всех смыслах, состоявшийся, показавший всем, и себе заодно тоже, чего стоит, что может. А ещё Хуа Чэн - этот взрослый состоявшийся парень - не знал, что такое рельсы-рельсы, шпалы-шпалы. — Правда? Никогда-никогда никто тебе их не делал? — у Се Ляня в глазах удивление граничит с испугом. В спальне, из которой до этого слышались лишь очередные ужасно влюблённые разговоры двух ужасно влюбленных в друг друга людей, воцарилась тишина. И чёрт что-ли Хуа Чэна дёрнул пошутить про этого карася Хэ Сюаня, который, вроде как, в тайне этот детский массаж с рельсами обожал? — Но это же неотъемлемая часть детства, Сань Лан! Это же... — Се Лянь растерян и из-за своих слов теряется больше, резко замолкая. Если так думать, то всё детство Хуа Чэна это сплошная отъемлемая часть. Хуа Чэн отрицательно мотает головой, беспечно улыбается, мол «ничего такого, гэгэ» и жмётся ближе . Этому детству некогда было прийти к нему с самого начала, ещё когда мать умерла через несколько дней после родов, а он, оставленный собственными всеми, даже отцом, отправился в детдом, где было... никак. Просто было и всё. Кто бы Хуа Чэну там эти рельсы-рельсы делал? — Сань Лан, тебе нужно было сказать мне об этом раньше! — в голосе звучат нотки досады. Се Лянь совсем чуть-чуть отстраняется, с лёгким прищуром глядит на возлюбленного и сложно сказать о чём он в этот момент думает. — Похоже эти рельсы и шпалы действительно какие-то особенные, верно? — Хуа Чэн нежно улыбается, стараясь пристроить голову где-то у сгиба шеи. — Особенные, — кивает Се Ляня, слегка массируя подушечками пальцев кожу уставшей головы своего Сань Лана. Тот в его руках словно пластилин - согревается, размякает. — Хочешь я тебе сделаю? Вроде, нет тут ничего такого. Просто гэгэ предлагает сделать ему массаж. Детский массаж, который Хуа Чэну в детстве не делал никто. Тогда почему же щёки и шея покрываются предательскими, с потрахами выдающими, красными пятнами? В груди загорается огонёк любопытства, но что-то мешает легко согласиться. Хуа Чэн не знает куда глаза деть. Какое-то непонятное стеснение железным обручем давит грудь. Се Лянь замечает это и его грудь тоже будто сдавливает обручем, но другим; обручем почти болезненной нежности, когда Сань Лану хочется весь к мир к ногам положить, хочется долюбить, где не долюбили; хочется приласкать, там где недоласкали; хочется всё то немногое что, у Се Ляня есть - отдать без остатка и кажется, тогда на земле ему не о чем будет жалеть. — Ну так что? Хочешь или нет? Хуа Чэн вздрагивает. Мнется. Такой непривычно нерешительный он — верх очарования. Так и хочется звонко чмокнуть плотно сжатые в задумчивости губы! — Но, гэгэ, я же ведь.. Я ведь взрослый. Се Лянь моргает. Он не ослышался? Хуа Чэн краснеет сильнее и, боги, как же ему неловко! — Сань Лан — зовёт тихо, но как-то серьёзно для такой несерьёзной темы. — Для рельсов-рельсов возраста нет. — Тогда ладно? — Чудно! — Се Лянь одобрительно хлопает в ладоши, вскакивает и садиться в позу лотоса. — Ложись как можно удобнее, — последнее слово выделяет особенно. — Футболку тоже сними, — старательно игнорирует лукавую, заставляющую штаны становится на размер меньше в паховой зоне, улыбку. — Хорошо, гэгэ. Кожа Сань Лана бледная, как снег, а его тело худощавое, с бесстыдно проколотыми сосками и изящными, покрытыми чёрными узорами руками, которые творят безумства. И Се Лянь старается отвлечься чуть-чуть, потому что сейчас ему нужно думать о рельсах, шпалах и рассыпанном на железных путях горохе, а не о рассыпанных по белым подушкам чёрных волосах и самых неприличных жестах. — Гэгэ, может начинать. — Хуа Чэн укладывает голову на сложенные кисти рук и старается расслабится. Чувствует, как Се Лянь перекидывает через его бедро ногу, но не садится. Просто гладит по спине и оставляет быстрый поцелуй на родинке под лопаткой. — Рельсы-рельсы, — Се Лянь ведёт указательными пальцами сверху вниз, еле касаясь кожи, которая мгновенно покрывается мурашками. В животе Хуа Чэна скручивается тугой узел и один удар сердца он даже дышать не может. — Шпалы-шпалы — ведёт, всё также еле касаясь, уже одним пальцем, линии горизонтальные. Хуа Чэн не может не удержаться от смешка. — Ехал поезд запоздалый, — проезжается вдоль позвоночника шероховатой ладонью. Руки у Се Ляня тёплые, почти горячие, по сравнению с вечно холодными руками Хуа Чэна, и голос настолько приятный, успокаивающий, что даже в сон клонить начинает. — Он рассыпал всю пшеницу! — осторожно оглаживает всю спину. — Пришли куры поклевали, поклевали, поклевали, — Се Лянь тыкает пальцами обеих рук, куда придётся, не больно, лишь слегка надавливая. — Пришли гуси пощипали, пощипали, пощипали, — собирать кожу спины худого Хуа Чэна трудно, поэтому «гуси» щипали очень недолго. — Пришёл слон потоптал, потоптал, потоптал. Пришла слониха потоптала, потоптала, потоптала, потоптала. Пришёл ма-а-аленький слонёнок потоптал, потоптал, потоптал, — тыльной стороной кулака мнёт хуачэнову спину. Этот массаж всё-таки очень и очень приятный, действительно, особенный. — Пришёл дворник всё подмёл, всё подмёл, всё подмёл, — Се Лянь снова оглаживает спину. — Поставил стул, табуретку и начал писать: «Я купил жене и дочке очень модные чулочки, а чулочки изорвались и в помойке оказались. Дзынь! Точки», — Хуа Чэн хихикает, изворачивается, потому что Се Лянь действительно быстро, подушечками пальцев начинает выводить слова, щекотя спину. На «Дзынь! Точки» звонко целует в загривок. — Гэгэ, щекотно! — Хуа Чэн вздрагивает, но не спешит переворачиваться на спину — Так и должно быть, Сань Лан, — Се Лянь снова ложится рядом, предусмотрительно убирая чужие волосы с подушки. — Тебе понравилось? — Ммм... — Не понравилось? — Нет- нет, — Хуа Чэн приподнимает голову и неловко отводит взгляд. — Мне, наоборот, понравилось, даже очень. Я хотел спросить не мог бы гэгэ сделать мне рельсы-рельсы ещё? Се Лянь улыбается мягко и в груди словно загорается солнце, которое смешивает лучи счастья вместе с кровью и гонит по венам. — Столько, сколько захочешь, Сань Лан.