Там, во льдах

      Говорят, если долго-долго идти на север, никуда не сворачивая, то придешь аккурат на Край Мира. И хотя, в случае Пандоры, трудно поверить, что хоть где-нибудь за горизонтом кончаются эти бескрайние дождевые леса, заросшие травой саванны и горы, парящие в теплой дымке облаков, тем не менее, старые поговорки справедливы и здесь, а потому одевайтесь потеплее, друзья мои – там, куда мы направимся, вам не хватит и дюжины обычных футболок! Там, куда мы придем, вас уже не будут ждать деревья-великаны и роскошные заросли папоротников, не встретят путешественника крики пролемуров и недовольное жужжание огненных ос, не пролетит, расчеркнув небо перепончатыми крыльями, любопытный баньши, не отзовутся, оживляя ночь, охотящиеся змееволки…       Там, куда мы направляемся – лишь заросшая низкорослыми растениями тундра и холодное море, которое бороздят ледяные корабли. И только неприветливый ветер взъерошит вам волосы, будто нанося упреждающий удар: не боишься? Ведь еще не поздно повернуть назад…       Нет?       Тогда – поздравляю вас: мы на краю Пандоры.       Надо признать, что, несмотря на наличие на планете полярных областей, где можно наблюдать похожую на земную смену времен года, гигантская грелка в виде зависшего над горизонтом Полифема сильно сглаживает сезонные колебания температур, так что на снежную бурю и мороз в минус сорок можете не рассчитывать. Но холодно будет – учитывая, что для начала мы с вами сыграем в пандорианского Роберта Пири (или Фредерика Кука – кому что больше нравится) и отправимся на верхушку планеты, где не то, что лесов – даже земли не наблюдается, а лишь неуютная зеленовато-синяя толща воды, по которой плавают ледовые пласты. Как и в нашей Арктике, северный ледяной щит Пандоры не имеет под собой твердой опоры, и является не покрытием целого материка, а всего лишь нагромождением замерзшей воды, болтающимся по поверхности океана. Из-за теплых течений, то и дело подгрызающих льдины с боков, многокилометровые белые пустыни, по которым должны бродить местные медведи, у Пандоры не получаются, и все, на что может рассчитывать путешественник – это более или менее протяженные острова льда, цепляющиеся за острова настоящие. К тому же, летом почти все они исчезают, растапливаемые солнечным теплом, так что всей местной живности, волей или неволей, приходится мигрировать на юг.       Но не всем, конечно – ибо есть в этом зоопарке под открытым небом такие звери, которым для нормальной жизнедеятельности вполне достаточно скалистых островков, поросших жиденькой растительностью, и потому они всю жизнь, от рождения до самой смерти, проводят в самом суровом из морей планеты, даже не подозревая, что вода способна быть теплее! И найти их, кстати, не очень сложно – достаточно с наступлением лета отыскать более-менее крупный остров с достаточно пологим пляжем, после чего – вуаля! – почти наверняка вы обнаружите его под сплошным «ковром» трясущихся от жира тел, располагающихся на отдых.       Округлые веретеновидные туловища, короткие морды в складках кожи и плотные жесткие ласты придают этим существам определенное сходство с тюленями, однако, несмотря на громоздкий вид, их ближайшими родичами являются вовсе не гигантские травоядные суши, а ловкие небесные охотники – баньши и великие леоноптериксы. В частности, определенное семейное сходство можно разглядеть, когда кто-нибудь из отдыхающих жирных ложнотюленей (Pseudophoca audax) задирает голову и протяжно зевает – толстые губы расходятся в стороны, и подвижные челюсти выдвигаются вперед, обнажая черные зубы в палец длиной. Эти узкие, загнутые назад клинки – самое лучшее приспособление для того, чтобы удерживать в пасти скользкую морскую рыбу, и стоит признать, что, несмотря на неказистый облик, в воде ложнотюлень буквально преображается, из неуклюжей кучи мяса превращаясь в элегантное и подвижное создание, вполне могущее даже с очень резвой рыбешкой поспорить в скорости!       Впрочем, на эти островки он явился вовсе не для того, чтобы демонстрировать свое изящество – напротив, сейчас ему выгоднее казаться как можно больше и несокрушимей! Ибо это только нам, не обремененным тяготами жизни в море, может показаться, что собравшиеся здесь ложнотюлени беззаботно греются на солнышке, время от времени оглашая округу трубными криками, тогда как на самом деле на острове идет самая настоящая борьба за выживание, ставка в которой – жизнь еще не родившихся птенцов, сейчас покоящихся в яйцах между задних лап своих огромных родителей. Таково наследие «птичьего прошлого», дань тем стародавним временам, когда волею тектонических плит Северное море Пандоры оказалось отрезано от всемирного океана неразрывным кольцом суши. В результате этого эволюция здесь пошла своим путем, так и не сумев «догрести» до крупных морских хищников, поэтому, казалось, рыбьим косякам были предоставлены райские условия для жизни… но, как это часто случается, свято место пусто не бывает, и постепенно бесхозную экологическую нишу крупных пожирателей ихтиофауны начали занимать протоптериксы – общие предки всех летающих хищников планеты, единственные, что сумели добраться до северной кормушки через окружающие ее горы. Изначально они вели себя скорее как чайки, устраивая шумные птичьи базары на береговых скалах, однако постепенно начали осваивать глубинное ныряние за рыбой, а там и вовсе перешли к «полноводному» образу жизни, выбираясь на берег только для того, чтобы вывести потомство. Ни о каком полете к тому времени речи уже и не шло, что позволило ложнотюленям не думать о лишнем весе – более того, освоение все более северных регионов моря делало упор на самых крупных и жирных представителей вида, так что с течением поколений эти существа становились все толще и толще, пока не превратились… ну, вот в это желеобразное «нечто», с пыхтением переваливающееся с боку на бок и похлопывающее себя ластами.       Двумя – ибо средняя пара лап, которую ложнотюлень все же счел нужным сохранить, обычно незаметна – она «спрятана» в чехле из шкуры, и почти постоянно скрывается там, дабы не мерзнуть почем зря. Когда-то эти лапы были крыльями, но в воде вторая пара ласт, идущая прямиком за первой, ни к чему – более того, она будет только мешаться, так что со временем вся летательная перепонка с этих конечностей исчезла. Сейчас же они больше напоминают этакие «хваталки», подобные средней паре лапок жалящих летучих мышей, и оснащены всего двумя пальцами – меньшим на сгибе и вторым, длинным, как у птерозавра, которым тюлень вполне может дотянуться до чешущегося брюха. Вдобавок, эти лапы незаменимы в сезон размножения – такому массивному животному, в придачу еще и заплывшему жиром, трудновато, скажем, во время битвы с соперником удержать его поблизости от страшных зубов, а при спаривании, которое, кстати, проходит в воде, ложнотюлени весьма трогательно переплетают когти, что выглядит почти нежным – учитывая, какие они все-таки громадины! Но, кажется, я немного отвлеклась, да?.. Итак, раз уж мы упомянули процесс продолжения рода, стоит отметить: ложнотюлень рождается худеньким и маленьким, покрытым редким пухом, поэтому первое время самка постоянно должна быть рядом, согревая своего отпрыска и не давая другим взрослым членам колонии случайно раздавить ее ненаглядное дитя. Самец же, не покладая ласт, трудится во благо семьи в море, разыскивая пищу и притаскивая ее домой в своем объемном горловом мешке. Через пару месяцев детеныш уже становится достаточно крупным, чтобы самому за себя постоять, после чего мать заменяет супруга в деле кормежки, давая порядком истощенному самцу долгожданную передышку.       Тем временем маленький ложнотюлень тоже не сидит, сложа ласты, и пока кормилица гоняется за рыбой и прочей живностью в открытом океане, на островке разгорается самая настоящая схватка за место под солнцем. И дело тут не только в наведывающихся «на огонек» ложнотюленях-охотниках (о них я расскажу немного позже) или любителях падали – морских аллоптериксах (и о них тоже), но и в чудовищной силы штормах, порой смывающих неосторожных птенцов с насиженных мест, ночных заморозках и – самое неприятное – собственных сородичах, что нередко устраивают потасовки, пусть и не столь жестокие, как у взрослых самцов, но, тем не менее, вполне способные довести слабенького детеныша до смерти! Впрочем, никого это особенно не тревожит – жизнь полярных животных коротка, и редко какой ложнотюлень доживает до старости… но, тем не менее, быстрые темпы роста и развития позволяют этим животным благоденствовать в суровом северном море, каждые три-четыре года выводя нового детеныша, зачастую – бок о бок с малышами из предыдущих пометов, так что пока что за сохранность и благополучие этих великанов тревожиться нет смысла.       И об этом прекрасно известно их ближайшим родичам, что хоть и могут показаться такими же неуклюжими, гостю Пандоры следует уже в первые часы накрепко затвердить: порой видимость здесь обманчива, и никогда не стоит расслабляться, глядя на мирно пасущееся стадо титанотериев, или бредущего по мелководью штурмбиста…       Или валяющегося на льдине ложнотюленя-охотника.       Вот этого, вот этого. Pseudophoca venator, если чин по чину и по Линнею. Гораздо меньше своего родственника – всего-то метров шесть в длину, и выглядит он куда элегантнее: мало того, что слой жира у него гораздо тоньше (а как следствие, и от средней пары лап он смог полностью отказаться, превратившись в морской аналог баньши), так еще и великолепная черно-белая раскраска придает ему довольно экзотический вид: мраморный рисунок на спине, светлое серебристое брюхо и яркая белая «маска» на голове, что, судя по всему, позволяет членам стаи различать друг друга. Угу, стаи. Ибо, в отличие от жирдяя-родственничка, терпящего собратьев лишь по причине ограниченного количества мест для размножения, охотники – животные социальные, и это подтверждают как более яркие люминесцентные метки (не скудная «пунктирная линия» вдоль обоих боков, заметная разве что в полной темноте, а настоящий рисунок, образующий сложный узор), так и более развитая нейросвязь. Да, она, как и у большого собрата, спрятана под кожей, и наружу торчат лишь короткие отростки, по мере необходимости высовывающиеся из теплых «футляров», но, тем не менее, отростки эти гораздо длиннее, и обмен информацией идет активнее, что не только обеспечивает строгую иерархию в группе, но и позволяет координировать свои действия во время загона косяка рыб или преследования молодого жирного ложнотюленя, которого охотники могут заставить всего за несколько минут истечь кровью, то и дело набрасываясь на него с боков, как это бывает при охоте змееволков на молодого штурмбиста. Зубы ложнотюленя-охотника – настоящие пилы для выгрызания кусков мяса, и хотя они не способны прокусить шкуру взрослого ложнотюленя, молодняку от них укрыться сложновато, так что в период «вылета» юных ложнотюленей с родных островков, стаи зубастых родственников неустанно патрулируют эти воды, пристраиваясь в хвост то одному, то другому «задохлику». Не гнушаются они наведываться и непосредственно на острова, хотя особой добычи там обычно не находят – к тому времени, как самки ложнотюленей решают покинуть малышей, те уже наращивают внушительный слой жира, и охотники, вдобавок, довольно неловкие на суше, могут сколько угодно рвать толстую шкуру, под складкой которой, как под колпачком, прячется голова жертвы – прокусить они ее не в силах, так что, увы, приходится либо довольствоваться падалью, либо разыскивать самых слабеньких детенышей, не успевших нарастить жировую подушку, и методично рвать их, пока с моря не вернулась разъяренная мамаша!       Сами охотницы, к слову, от подобных проблем почти не страдают – в стае размножается лишь одна доминирующая пара, тогда как все остальные (обычно эти детеныши из предыдущих пометов) служат няньками и добытчиками пропитания, не смея даже заикнуться о том, чтобы самим оставить потомство! Единственный же способ исправить ситуацию – дождаться, пока стая не окажется чересчур велика для охотничьих угодий, после чего главная пара изгоняет часть молодняка за пределы своей территории, давая им шанс сформировать собственную стаю. Стычки между группами охотников редки, обычно все ограничивается демонстрацией силы и численности, после чего «струхнувшие» отступают, признавая свое поражение. На сушу эти животные не выходят почти никогда – благодаря небольшому размеру они вполне могут довольствоваться плавающими льдинами, на которых отдыхают и выводят потомство, пряча его в уютных пещерках, покрытых толстым слоем снега и льда. Малыши вначале питаются лишь полупереваренным мясом, что приносят им няньки (мать постоянно находится рядом, дабы у младших членов стаи не было соблазна загрызть беспомощных детенышей), но со временем, как только с их шкурок сходит последний пух, начинают привыкать к охоте со стаей – сначала только наблюдают, потом работают «на подхвате», а под конец становятся полноправными членами группы, быстрыми и проворными охотниками на вкусную рыбу, глупых жирных ложнотюленей – и неосторожных аллоптериксов, которых иногда умудряются схватывать в прыжке, прямо на лету!       А? Кто такие аллоптериксы?       Ну, раз обещала – расскажу…       Итак, как вы уже поняли, основные роли в северном море отданы «птицам», что когда-то сумели первыми добраться до этих вод – тут вам и гигантские рыбоядные формы вроде жирного ложнотюленя, и любители мясного, такие как ложнотюлени-охотники. Но не все крылатые «колонисты», заселив эти берега, решили отказаться от искусства полета в пользу жизни в океане, и, если мы с вами отправимся на соседние острова, более крутые и скалистые, чем те, что подходят ложнотюленям, то заранее узнаем, живут ли там следующие герои этого рассказа – по более чем громогласному ору, который они устраивают в гнездовье! Слышите?.. Ага, птичьи базары отдыхают. Как и родственники с «матерой» суши, горные баньши, эти создания наделены просто-таки луженой глоткой и стальными связками, так что, вкупе с резонирующим эффектом каменных склонов, их вопли разносятся вокруг на многие километры, зависая в стылом воздухе неоновой вывеской: «Осторожно! Колония аллоптериксов! Убьют!». И предупреждение, кстати, весьма актуальное – несмотря на «скромные» размеры (размах крыльев – всего-то около шести метров), Allopteryx marinus обладают самым скверным характером в округе, и любой чужак, объявившийся в зоне прямой видимости, тут же становится «целью номер один» для всех клювов и когтей разом! Учитывая же, что в колонии насчитывается несколько сотен особей – согласитесь, угроза более чем реальная, так что давайте не будем подходить слишком близко, и полюбуемся сей помойкой издалека.       Ага, вы не ослышались. Помойкой. Ибо те кучи под гнездами – это вовсе не земля, а невообразимая масса рыбьих ошметков, костей и помета, спрессовавшаяся под собственным весом до состояния брикетов. Из-за прохладного климата насекомых в этих краях ощутимый дефицит, и хотя по кучам мусора ползают какие-то многоножки и жуки, всех их усилий хватает лишь на то, чтобы смрадные завалы с течением времени оставались более-менее одинакового размера, а не вырастали по нескольку сантиметров в год! Впрочем, самих аллоптериксов это «амбре» не беспокоит, и колония живет, как ни в чем не бывало, оживляя безмолвное море щелканьем клювов, шипением и пронзительными воплями, от которых уже через пару часов может разболеться голова. Живого летуна нам лучше всего вблизи не видеть – чревато неприятными последствиями, но даже с такого расстояния вполне себе заметно, что перед нами – миниатюрная, оформленная в серо-сине-голубых тонах версия великого леоноптерикса, разве что с парой «морских» особенностей: крылья у них относительно невелики и округлы, вдобавок, лишены перьеобразных концевых сегментов, а ноги так далеко отнесены назад, что в полете создают иллюзию двойного хвоста леоноптерикса. К тому же, у них отсутствуют знаменитые гребни великого собрата – головы их совершенно «лысые», без приметных особенностей сухопутных родичей, что помогает этим животным отлично плавать и нырять, погружаясь на глубину в несколько десятков метров и оставаясь под водой до пяти минут. Передвигаются они за счет движений лап, разгоняются до десяти километров в час (довольно солидная скорость, уже поверьте!) и отлично маневрируют, не оставляя добыче ни единого шанса. Крыльями они при этом почти не пользуются – тонкая перепонка быстро замерзает, так что обычно аллоптерикс плотно прижимает ее к телу, вдобавок частично втягивая крылья под складку кожи, где не так холодно – греет слой подкожного жира. Обратно они появляются только на поверхности, когда наступает время взлетать, причем контраст между плаванием и полетом очевиден: взлетает аллоптерикс тяжело, грузно и только с разбега, после чего, часто махая крыльями, без промедлений устремляется к родным скалам.       Посадка, кстати, тоже не отличается изяществом, и больше напоминает аварийную: шлеп – и гордый летун превращается в нахохленную летучую мышь, цепляющуюся за скалы когтями на сгибах крыльев. Далее следует восхождение или, напротив, спуск к родному гнезду, где либо сидит голодная самка, либо дожидается кормежки горластый птенец, разевающий поистине бездонный клюв. Братьев и сестер у этой образины, покрытой клочковатым пухом, обычно нет – если самку и угораздит отложить второе яйцо, первый из вылупившихся детенышей либо забьет младшего, либо просто столкнет вниз – места на скалистых уступах, где обычно гнездятся аллоптериксы, немного. Впрочем, справедливости ради стоит заметить, что и для «везунчика» сладкая жизнь продлится недолго – уже через несколько недель, как только слезет детская «шубка», кормежка от родителей прекратится, и толстый, как бочонок, птенец вынужденно прыгает вниз со скал, на заваленный мусором пляж внизу. Почти никогда он при этом не разбивается – толстый слой жирка срабатывает как подушка безопасности, после чего птенцы отправляются на свою первую охоту в море. Летать они при этом еще не умеют, так что в это время им стоит особенно опасаться ложнотюленей-охотников и других морских хищников. Единственное место, где они могут от них спастись – это берег, где не так много охотников до их неуклюжих тушек…       Вот только в этих краях даже берег стоит выбирать с опаской, ибо если самые северные колонии аллоптериксов еще могут рассчитывать на сравнительную изоляцию от любителей мясной диеты, то чем дальше на юг, тем выше становится вероятность, что по ледяным мостам или на плавучих льдинах до островов доберутся сухопутные хищники, и вот тогда-то начнутся настоящие проблемы!.. Однако мы с вами не будем ждать у моря погоды (в самом прямом смысле), и, дабы поближе познакомиться с шестилапыми обитателями земли, отправимся на юг – туда, где из-под пушистой кромки набитых снегом облаков выглядывают истонченные, изувеченные льдом и обретшие самую невероятную форму горные вершины, рваным кольцом окружающие полярную Пандору. Это Край – тот самый рубеж, который когда-то не смогли пересечь теплолюбивые морские животные, и хотя сейчас обмен между Северным морем и остальным океаном более-менее наладился за счет многочисленных проливов, каменный барьер все еще остается солидным препятствием на пути наземных животных, поэтому здесь, на задворках мира, образовался своеобразный заповедник для наиболее древних и примитивных животных, сохранивших многие черты, которые их более продвинутые родичи с юга уже давно утратили.       И первым из них мы, скорее всего, увидим северного змееволка (Caniferratus borealis) – этот пронырливый хищник часто держится вдоль полосы прибоя, разыскивая в выброшенном органическом мусоре съедобные кусочки. В отличие от южного вида, этот змееволк гораздо компактнее, а его броня представлена лишь отдельными пластинами, вдобавок еще и скрытыми под кожей на манер кольчуги – необходимая мера предосторожности, если не хочешь, чтобы доставшаяся от предков защита раскололась под воздействием низких температур! Сама же кожа толстая и абсолютно черная, утепленная приличным жировым запасом и покрытая слоем жесткой беловатой шерсти, по текстуре несколько напоминающей полосу щетины на спине у знакомого нам шестинога. Хвост северного змееволка лишен типичной для «южанина» весловидности – он гораздо короче, а лапы более широкие, с толстыми, совершенно не «обезьяньими» пальцами, которые он, вдобавок, широко расставляет при ходьбе, что позволяет животному не проваливаться в глубокий снег. Что касается нейросвязи, то, как и в случае с морскими обитателями, змееволкам пришлось несколько ограничить свои потребности, и отростки на их головах сравнительно куцые, так что между собой хищники в основном общаются с помощью звуков и поз. К тому же, в отличие от многочисленных стай нантангов из джунглей, летом северные волки редко сбиваются в группы, насчитывающие более пяти особей – чаще всего их можно видеть в парах или тройках – и лишь с наступлением холодов, когда мелкая дичь уходит под землю, они начинают искать общества друг друга, надеясь вместе завалить добычу покрупнее. Впрочем, из-за скверного характера и бесконечной грызни за главенство, такие стаи редко существуют дольше пары недель, после чего животные либо достигают успеха и набивают желудки, либо расходятся в разные стороны, надеясь на лучшую охоту в другом месте. Немалое их количество гибнет от голода и холода, и почти половина волчат этого года не переживают свою первую зиму, однако, выжив, они уже следующей весной имеют шанс образовать постоянную пару и вывести собственных малышей где-нибудь в россыпях скал или норах, которые выкапывают на солнечных пригорках. В это благодатное, по северным меркам, время пищи вокруг предостаточно, и пара змееволков вполне может самолично прокормить отпрысков, то таская яйца из птичьих гнезд, то собирая дохлую рыбу на берегу…       …а то и, решив полакомиться, наведываясь в колонии копателей.       Несмотря на то, что в отдельных местах пандорианских полярных широт довольно холодно, земля никогда не промерзает глубоко, поэтому трудолюбивые копатели (Foderus strenuus), чтобы не мерзнуть и уберечься от внимания хищников, выкапывают себе подземные укрытия, на зиму еще и расширяя «жилплощадь» за счет норок в сугробах – именно так, как это делают наши лемминги. Причем ладно бы вырыли несколько коридоров и успокоились, так нет же! Эти маленькие существа работают с энергичностью землеройной машины, устраивая себе настоящие крепости из сложного переплетения туннелей и отнорков – целый невидимый город! И живут в нем зверушки, размером всего с две ладони, сущие крохи по меркам Пандоры, но при этом вполне толстенькие, округлые, с лопатообразными передними лапками, которыми они весьма активно отбрасывают выкапываемый снег, средними отпихивают его назад, а задними – вышвыривают в уже готовый коридор, дабы потом вымести на поверхность. Таким образом копатели выискивают под снегом различные съедобные клубни, корешки, ягоды, семена – словом, все, что только можно съесть, и, едва лишь ресурсы подойдут к концу, как зверьки, и не думая появляться на поверхности, тут же начинают рыть новые коридоры, разыскивая «злачные места», так что ничего удивительного, что некоторые старые «города» по размерам не уступают нашим!       В опустевших норах копателей нередко селятся другие животные, причем если некоторые из них вполне безвредны, то их самый страшный враг отнюдь не славится благодушием – и его очень даже часто можно встретить в заброшенных коридорах, где он чувствует себя полноправным хозяином… впрочем, о нем ниже. Кожа у копателя довольно тонкая и гладкая, черно-коричневого цвета, и основная его защита от холода - норы и жировая подушка, что, впрочем, к исходу зимы существенно истончается. На лето копатели переходят к полуназемному образу жизни, активно пожирая различную растительность, чтобы успеть накопить достаточное количество жира и запасов пищи до наступления холодов. В это время они наиболее уязвимы, и за один теплый сезон (особенно, если придется искать новое место для житья) может погибнуть до тридцати процентов всей колонии… хотя уже к следующему сезону численность полностью восстановится. Все дело в чудовищной плодовитости копателей – каждая самка может раз в пару месяцев принести до десяти детенышей, так что, учитывая, что в колонии постоянно находится одна старшая пара и несколько дочерних, суммарный приплод может оказаться числом в сотню детенышей! Правда, такое случается лишь в кормные годы, когда копатели спокойно терпят рядом с собой и большее количество уже взрослых детенышей, но с наступлением голода их благодушию приходит конец, и родители изгоняют «лишних» потребителей, чтобы самим дотянуть до весны. Нейросвязь у копателя очень длинная, почти в полтора раза превышает длину зверька, так что, при желании, дабы увеличить эффективность раскопок, зверьки становятся цепочкой, друг за другом, и «передают» выкопанную землю наружу, цепочкой, по мере усталости сменяя друг друга в авангарде, и длина нового коридора растет даже не по часам, а по минутам, и осторожный наблюдатель, приложив ухо к земле, вполне может услышать, как где-то внизу скребут крошечные лопаты…       Собственно, именно на этот звук и ориентируется хищный змеевик, когда приходит время снова добывать себе обед.       Надо признать, что после гигантских танаторов и поистине колоссальных леоноптериксов черноголовый змеевик, он же Serpentinus melanocephalus, может показаться сущей мелочью, однако в жизни копателя нет врага страшнее и опаснее, чем этот проворный убийца. Длинный, тонкий, он похож на нашу ласку, только еще более вытянутый, с коротким хвостом и коричневатой шкуркой, с которой резко контрастирует угольно-черная голова, на которой притягивает внимания относительно огромная пасть, усеянная острыми, как иглы, зубами. Летом змеевик живет в собственных норках, выводит потомство и охотится на всякую мелочь, вроде крупных насекомых, но с наступлением зимы переселяется в норки копателя, становясь его самым страшным ночным кошмаром. Правда, самого змеевика копатель видит разве что перед смертью – осторожный хищник не рискует попадаться на глаза своим «домовладельцам», дабы те не стали гонять его по всем коридорам, и выходит на промысел лишь когда убедится, что поблизости никого нет. Змеевик чрезвычайно стремителен, и в коротком рывке заставил бы устыдиться змееволка – добыча даже пискнуть не успевает, как он уже обхватывает ее всем своим телом и вцепляется зубами в горло, высасывая кровь. В сытое время он почти не трогает мясо, удовлетворяясь самыми вкусными частями добычи – внутренностями и мозгом – но, голодая, способен сожрать копателя почти целиком, оставив после него только толстые «копательные» когти да несколько крупных костей. Наевшись, змеевик забирается поглубже в пустующие норы и заваливается на боковую, пока снова не проголодается.       Впрочем, несмотря на кажущийся «паразитический» образ жизни, какую-никакую, а пользу змеевик приносит – служит непреодолимым барьером для своих сородичей, ибо более чем один змеевик на одну колонию копателей не приходится, а, внезапно повстречав-шись в пустом коридоре, два хищника тут же начнут безжалостную схватку, в процессе которой один из них либо будет убит, либо его вынудят спасаться бегством до самого выхода – в противном случае пощады можно не просить! В случае первого варианта тушка еще долго будет отравлять воздух своим смрадом, пока какой-нибудь хозяйственный копатель ее не уберет – несмотря на свою прожорливость, каннибализмом змеевик не славится, и мясо сородичей вызывает у него стойкое чувство отвращения. Кто знает, может быть, таким образом природа хотела защитить этих маниакальных «вампиров» от перспективы истребить самих себя?.. Этого вам не скажет никто. Но, в любом случае, колонии копателей присутствие одного змеевика в своих угодьях не особенно вредит, и два вида зверьков могут вполне себе уживаться в одних норках на протяжении нескольких лет, если не десятилетий. Ну, конечно, если внезапно не наступит голод, или любопытные змееволки не решат раскопать вкусно пахнущие подземелья, или, мимоходом, не обрушит земляные коридоры прошагавший над ними мохнач, или, выражаясь официально, мохнатый пеникулотерий.       Угу, пеникулотерий. Это значит «зверь-щетка» (никакого отношения к пенни, пням и всему прочему он не имеет), иначе – Peniculotherium villosum, и если вы хотя бы издали увидите это существо, то сразу отметите сходство между ним и огромной, старой-престарой одежной щеткой. Правда, такой «щеточкой» мог бы обмахиваться разве что великан – длина взрослого животного составляет почти шесть метров, высота – около трех, а весит взрослый мохнач около восьми тонн, что несколько меньше, чем у южных штурмбистов, но по меркам тундры – в самый раз! Покрытый грязно-коричневой, косматой шерстью, пеникулотерий – самое «волосатое» животное на Пандоре, и эти слипающиеся в огромные сосульки пряди свешиваются до самой земли, скрывая довольно короткие ноги, вооруженные широкими плоскими копытами, которыми животное раскапывает толстый слой снега, выискивая под ним себе корм – при этом основную роль на себя берут передние ноги, средние же больше служат для более равномерного распре-деления веса животного по поверхности снега, не давая ему проваливаться вниз. Добравшись до подснежной растительности, питательных клубней и корней, мохнач тут же начинает работать своим роговым «клювом», напоминающим конец морды cтурмбиста, и не успокаивается, пока полностью не вычистит обнаженный кусок земли.       Работа не самая простая, к тому же, увлекшись собиранием пищи, можно отбиться от стада, и тогда твоей судьбе не позавидуешь, но это же и позволяет популяции пеникулотериев постоянно обновляться – молодые животные сменяют старых, здоровые – больных, что, разумеется, весьма важно для зверей, живущих в таких суровых условиях! Вдобавок, туши мертвых животных не пропадут – вслед за стадами мохначей постоянно следуют то группы змееволков, а то и самый крупный и страшный полярный хищник, от вида которого даже танатора пробила б нервная икота! Он редко нападает в открытую – несмотря на кроткий характер, при опасности мохначи быстро организуют круговую оборону, сплетая свои отростки и формируя настоящее защитное кольцо, в котором прячутся детеныши – но, тем не менее, раз в пару недель какой-нибудь из них обязательно пропадает, а значит – невидимый «пастух» вновь пришел за положенной данью. Справедливости ради стоит заметить, что одной туши этому убийце хватает надолго, и, раз наевшись, он примерно неделю может не тревожить остальных, подъедая остатки и переваривая съеденное, но время проходит – и вот уже из утренней дымки вновь вырисовывается гигантский силуэт, а над белой пустошью разносится оглушающий вой – верный признак того, что о своем присутствии сородичам и конкурентам заявил взрослый ахпук.       И, дабы вас не смущало столь «неприличное» название, позвольте для начала пояснить: Ах Пуч («ч» англичане по каким-то своим соображениям превратили в «к»), или Апух – это один из богов древних майя, а именно бог смерти и, по совместительству, владыка подземного мира, самого худшего из всех девяти миров ада. Обычно изображался как скелет, как оживший труп или как человек с черепом вместо головы, и, пожалуй, именно последний облик послужил поводом для присвоения его имени страшному хищнику, встречающемуся лишь в пандорианской тундре. Ahpook mortiferum – так назвали его люди, «ахпуком смертоносным», и имени своего этот снежный демон вполне достоин. Грузный и массивный, он вымахал даже больше знаменитого танатора, и в длину достигает шести с половиной метров (учитывая, что на хвост из этих шести с половиной приходится всего несколько сантиметров, а шея лишь немногим длиннее – можете представить себе истинные габариты северного зверя), а весит не меньше четырех тонн, так что имеет полное право называться одним из крупнейших и опаснейших плотоядных планеты.       Правда, если танатора можно сравнить с пантерой, то здесь перед нами – классический «медведь», полагающийся не на ловкость и скорость, а на грубую силу, и уж поверьте: если кто и попадет в его когти, живым не выберется! А для того, чтобы в этом убедиться, достаточно внимательно присмотреться к его лапам: задние – более короткие, с широкими подошвами и умеренно развитыми когтями, тогда как обе пары передних конечностей вооружены полным набором кривых «ножей», по четыре штуки на каждую и длиной почти в локоть взрослого человека. Учитывая же солидную мускулатуру и общий вес животного, можно с уверенностью утверждать, что единственного удара такой лапищи, размером с блюдо для пирога, будет вполне достаточно, чтобы отправить средних размеров добычу к праотцам! Челюсти также внушают уважение – они короткие, но мощные, с солидными зубами, не такими длинными, как у танатора, но достаточно крепкими, чтобы без труда отгрызать куски обледеневшего мяса и дробить кости. Ну, и завершают облик чудовища его гладкая, коричневато-черная кожа, обтягивающая покрытые толстым слоем жира бока, и косматый белый мех, сравнительно короткий, но плотный, а на спине и шее достигающий длины почти в фут, что придает и без того немаленькому животному еще более грозный вид!       Естественно, что от серьезных морозов такая шерсть не спасет, но ахпуку это и не требуется – на зиму, когда с моря накатывают бесконечные снежные метели, он вслед за стадами мохначей откочевывает к югу, к горным лесам Края, где залегает в спячку до самой весны, и не просыпается несколько месяцев, так что не особенно страдает от леденящего холода. С наступлением же оттепели, едва начнет таять снег, он выбирается из своего укрытия и, по пятам за все теми же мохначами, возвращается на север, дабы целиком насладиться всеми благами короткого полярного лета. Путешествие не самое простое – межсезонное солнце обманчиво, и нередко за кажущимся теплом следуют очередные налеты непогоды, однако даже в них можно найти свою прелесть: молодые и неопытные пеникулотерии часто отбиваются от остальных, теряя их в объятиях пурги, после чего, лишившись защиты стада, могут превратиться в легкий обед для голодного хищника. Вносят свою лепту и змееволки, что, бывает, отрезают неблаговидных членов стада от общей группы, после чего либо загрызают сами, и тогда ахпуку остается лишь отбить у них добычу, либо дожидаются прибытия «короля зверей», что заканчивает начатое, и еще несколько дней вся орава благополучно кормится у туши.       О стаде они не беспокоятся – след, оставляемый мохначами в земле, так просто не исчезнет, а ахпук, несмотря на массивность, способен довольно долго передвигаться с умеренной скоростью в двадцать-тридцать километров в час, так что можно быть уверенными – добыча от него никуда не денется. Ибо он зависим от нее, точно так же, как она зависит от него – в хрупком равновесии, на чашах весов, хранится мир полярной Пандоры, что немногих впускает на свои суровые просторы и немногих же отпускает обратно, туда, где ярко светит солнце, а набитые ледяными осколками плети превращаются в ласковые прикосновения теплого ветра, не способного обидеть даже самую тонкую кожу. Это Край Мира, место, где последние существа былых эпох смогли сохраниться в своем изначальном виде, будто и не ощутив прошедших тысячелетий, и не каждый сможет выжить в этом невероятном месте, дабы вернуться домой и рассказать другим о том, что увидел в заповеднике полузабытых кошмаров…       И вполне возможно, что нам никогда и не суждено будет узнать, что же на самом деле ждет нас там, во льдах.

Конец.