Крендельки и вспышки

Сумерки неспешно спускались на тонкие тяжёлые улочки, а утки в озере привычно бухтели, надуваясь от холода так, что невольно вызывали улыбку. Володе в сложившейся обстановке оставалось только торопливо окидывать прихожую одним взглядом за другим, в тщетных попытках убедить себя — ты ничего не забыл, прекрати паранойю, ты полностью собрался. Ключи на месте, машина разогрета, шлейка Герды в руках прямо сейчас, бак заправлен, а шапка на тот случай, если кое-кто надумал по центру Штутгарта щеголять без неё, хотя зима нынче не самая простая — прячется на переднем сидении автомобиля. Ладно, одёрнул он себя, бросая контрольный, последний взгляд на тщательно украшенный дом. Камин потушен, прихожая и кухня выглядят настолько опрятно, будто это не жилой дом, а картинка из журнала, а от того, как Володя убедил Юру не так давно обвести дом светодиодными лампами, и вовсе как-то по-детски радовалось сердце. Негромкий стук двери, четыре оборота первого ключа, и два — второго. — Ну что, девочка? Хватит, хватит, пора ехать. Вылезай, я тебя такую в машину не пущу. Герда в ответ лишь наклонила голову, слегка лукаво уставившись на хозяина с немым вопросом из разряда невинного: «А может всё-таки пустишь? Может, оно не так важно? Да не натечёт с моей шерсти по всему салону за два часа поездки, вот увидишь!». Впрочем, Володя был непреклонен, и после второго оклика любимая девочка сдалась, позволяя как следует отряхнуть себя от комьев снега и детского восторга от того, сколько же его много. И правда, в этом году насыпало изрядно — маленький дворик, отгораживающий дом от узенькой дороги, покрылся белым одеялом на неслабые такие сантиметров двадцать, и одним из утренних ритуалов стала уборка с лопатой. Юра пресытился зимней картинкой быстро, будучи страшным мерзляком, но Герда каждый раз, будто видя нетронутое белое полотно впервые, бросалась в него с истинно ретриверской улыбкой, пыхтением и горящими глазами. Вот и сейчас, в попытке дождаться, когда же хозяин, вроде собравшийся заранее, всё трижды проверит, она нашла себе развлечение. Уже изрядно отточенным движением Володя отряхнул роскошную шерсть, накануне вымытую в ванной с шампунем, и только тогда, как следует повертев всем телом и раскидав остатки снега повсюду, Герда с нетерпением, достойным ребёнка, нырнула в машину. Пора. Выпутавшись из связки крошечных тонких улочек Констанца, автомобиль очень скоро оказался на трассе и наконец позволил себе набрать скорость. Снежные хлопья за окном совершенно не поспевали за ним, а салон, тёплый и спокойный, гасил всё волнение. На заднем сидении пыхтела Герда, устраиваясь поудобнее, а в уши лилось мерное повествование радио, обволакивая болтовнёй ведущих о том, каких они питомцев держали, когда были детьми. Казалось бы, почему два часа езды, да и вообще, почему Штутгарт? Володя и сам не был уверен, как так вышло, но именно на этом городе сегодня свет сошёлся клином. Во-первых, начать следовало с того, что Юры с ними сегодня не было — его ещё предстояло забрать. Он умчался туда ещё сегодняшним утром, провести последнюю перед Новым годом генеральную репетицию — потому что завтра местный оркестр должен будет сыграть филигранно. Следовало всё тщательно отработать прежде, чем отдавать всему наученный коллектив на растерзание праздникам, и Юра отнёсся к этому со всей серьёзностью. У него, поди, уже руки отваливаются после целого дня работы. Пусть и знает он то, что предстояло играть, наизусть — ещё бы, оркестру предстояло исполнить «Щелкунчика». Того самого, которого Юра всегда ставил дома на зимние праздники, а сам так стремительно наполнялся вдохновением от этой музыки, что вдруг был готов делать вообще всё, при этом едва не плача. Уж очень его брало за душу. Вот и сегодня, наверное, где-то там, в большом городе, он выкладывает все силы, чтобы работа, проведённая почти всю осень и зиму в качестве нанятого дирижёра, не прошла даром. Чтобы буквально все, не испугавшись смены руководства, отыграли так, как надо. Тем более, у них обоих появится возможность лично это проверить завтра вечером. Володя едва слышно усмехнулся в шарф и ещё немного прибавил скорость. Сердце было напряжено, словно готовилось долго и восторженно плясать, при одной только мысли о том, что ждёт их обоих всего-то меньше, чем через сутки. Надо признаться, после того самого праздника, в который, так посчастливилось, они «впрыгнули» на всех скоростях, не умея оторваться друг от друга, Новый год прочно закрепился в голове как чуть ли не самое любимое торжество. Как нечто особенное, даже и правда чудесное. И, пусть Володя и волновался, зная, что в этом году они проведут праздники не вдвоём, но мысли о том, что вместе они справятся, давались много легче. Они и не с таким справлялись. Им уже ничего не страшно. И сегодня всё будет хорошо. В кармане пальто мельтешил сухой кренделёк размером с фалангу пальца — случайно туда угодившая смешная собачья закуска, из тех, что они использовали для дрессуры. Бережно пристёгнутая на шлейку Герда, выпрыгивая на выскобленную улочку рядом с парком, практически сразу повела носом — ещё бы, сегодня здесь, за тяжеленным фасадом театра, расположились лавочники. Крошечные лотки и кабинки, охваченные светом и целой фантасмагорией запахов, от которой, если честно, даже у самого Володи немного помутилось сознание. Красные, зелёные, золотые, полные голосистых людей и сладко-солёной смеси запахов, блестящих игрушек, что кто-то делал вручную, Боже, они как будто на праздничной открытке, или в одном из старинных мультиков на тему Рождества. Хотя само Рождество, строго говоря, уже миновало — впереди страну ждал только шумный, горячий и суетной Новый год, которые немцы, как оказалось, справляли совсем иначе. Впрочем, ощущение волшебной сказки не торопилось уходить, явно собираясь провести здесь ещё какое-то время, и Володя был согласен — следовало ускорить шаг, а не застревать здесь. Да, они выехали пораньше, чтобы никуда не спешить, да только в долгосрочной перспективе оказалось, что серьёзная пробка на въезде в город, образовавшаяся из-за снегопада, так не считала. У театра они были вовремя, страшно сказать, впритык — а так Володя приходить не любил. В глазах слегка рябило, а снежные хлопья, осыпающиеся с небес, будто игрушечные, непослушно оседали на волосах. Много огней, много света, много движений и детского хохота — кажется, поблизости есть площадка. Надо сказать, что даже с тех пор, как Володя перенёс операцию на глазах, чуть меньше полугода назад, он не переставал делать две вещи — носить очки, пусть и достойно сменив их на имиджевые, без диоптрий, и теряться, когда вокруг было столько огней и блеска, что любая сорока с ума сойдёт. Как будто мир вокруг был чересчур ярким и блестящим, как сегодня. Честно сказать, он в Германии вообще часто терялся, хотя, казалось бы, сколько они уже так живут? Впрочем, подумалось Володе тогда, он же всегда был таким тугим, что подумать страшно. Чего стоило научиться публично держаться за руки, а? А что было, когда Юре взбрело в голову спонтанно целовать его на людях? Вот, именно, то-то и оно, убеждал Володя себя, наращивая шаг, ты всегда был упёртым бараном, с чего бы вдруг перемены давались тебе легко? Герда поддакивала, послушно набирая темп и не забегая вперёд, как послушная девочка — разве ж оно так важно? Заснеженный Оберер Шлосгартен, украшенный к празднику так, словно с минуты на минуту здесь должен промчаться кортеж Санты, как-то сам собой закончился а сразу за ним, за пышными белыми ветвями, покрытыми хлопьями и тёплыми белыми огнями, светилось здание театра. Шаг как-то сам по себе чеканился по-генеральски, так, чтобы двигаться быстро, но не смущать других бегом. Не то чтобы Володя нервничал, он вообще старался в последнее время нервничать поменьше, но вдруг опаздывают? Хотя, кажется, наручные часы у него не сбивались. А вдруг перепутал время? А вдруг Юра заждался? А вдруг часы отстают? Торопливо отрываясь ритмичным шагом от щипучих мыслей, Володя и сам не заметил, как миновал нарядное озеро, окинул взглядом детей на площадке вдалеке, как наконец затормозил около театра, позволяя себе расслабиться и выдохнуть — всё, всё, ты не опоздал, выдохни. Посчитай до десяти в голове и присматривайся, нет ли где знакомого силуэта. Вот парень и девушка с маленьким ребёнком, обсуждающие что-то друг с другом. Вот подростки со смешными причёсками, человек пять. Очки пришлось снять, чтобы суметь хотя бы пересчитать их — снежные хлопья к стеклу, имиджевому или нет, были совершенно беспощадны. Две пожилые барышни, неспешно спускающиеся вниз, в парк, и массивные двери, медленно и тяжело открывающиеся под чьей-то рукой. — Спасибо! До завтра! Отставить волноваться! И чтобы даже не думали мне! Всё отработали, всё филигранно, чтобы с иголочки завтра! Пока, пока! Под сердцем разлился янтарь, растапливая снег вокруг, а тот самый голос зазвенел так одухотворённо, так пронзительно и настолько наполнено впечатлениями, что Володя даже на того, кто его издаёт, не сразу обратил внимание. А точнее, на то, что Юра, вылетевший из-за ворот второпях и отчаянно прощаясь с кем-то жестикуляцией, слетал по ступеням театра в одних только футболке и брюках, напрочь забыв и о пиджаке, и о пальто, которые болтались в сгибе локтя и выли от своей беспомощности. На плече болталась кожаная сумка на ремне, а волосы, которые за последние полгода он решил изрядно отпустить, летали по плечам, как безумные змейки. Румяное явление, разгорячённое отлично проделанной работой и каким-то внутренним неистовством, и явно грозящееся простыть, конечно же, было Юрой. Его Юрой. Тем самым, ради которого всё и происходит. Тем самым, из-за кого они здесь, из-за кого Володя, даже не нуждаясь в этом, продолжал носить очки, и тем самым, ради которого начал лечиться, как будто бы в прошлой жизни. Много воды утекло, а он, вновь поймавший невесть откуда вдохновение и чистую любовь к будущему балету, никак не мог успокоиться. Нередко его звали в качестве приглашённого дирижёра на всякого рода классику, а Володя всякий раз приходил и любовался из зала, как очарованный мальчишка. Прошло много времени, прежде чем сумел понять — творческий человек прекрасен больше всего во вдохновении и свободе. В чистом порыве мысли, даже не мысли, а чувства — неоформленного, сырого и местами грубого, но живого. Когда играет, когда дирижирует, когда складывает музыку из воздуха, когда даже просто рассказывает о ней, и что уж там, когда просто слушает. Вот и сегодня, пожалуй, Юра был для него вновь прекраснее всего, что только довелось видеть за день. Впрочем, одно замечание всё-таки нашлось. — Юр. Тебе пиджак и пальто зачем нужны, с собой носить? И шарф надевай, быстро, быстро, никаких разговоров. — конечно, он знал, что это чудовище просто забыло влезть в верхнюю одежду, торопливо прощаясь и тоже спеша навстречу. Но побухтеть, хотя бы из принципа, он был обязан. И Юра прекрасно это понимал, легонько закатывая глаза и начав быстро укутываться во всё, что захватил с собой. Примирительно выдохнул, наконец довершая картину любимым голубым шарфом, и уставился своими просветлёнными глазами, — Вот так. Молодец. А то… Договорить Володе не дали, практически сразу заткнув коротким и ёмким поцелуем предстоящий поток ворчания на тему «простынешь-заболеешь-будешь ругаться-оно тебе надо-вот и кутайся». Эту цепочку они проходили сотни раз, и Юра наверняка точно знал каждое слово и последовательность, в которой они будут сказаны. Губы тёплые, изрядно покусанные от волнительной работы, чуть окрашенные красной трещинкой, и, судя по всему, чертовски довольные. В голове сверкнуло въедливой вспышкой — ты что ж делаешь, не при всех же, разве прилично, с ума сошёл? Эти мысли Володя вынудил замолчать чуть ли не силой, заставив себя даже не шелохнуться, а напротив — ласково обнять укутавшегося человечка рядом, прижать покрепче, по голове погладить. Он вон как счастлив, хотя наверняка не меньше твоего волнуется, так поддержи его, не дурак поди. А Володя не дурак, по крайней мере, он сам так считал. — Привет, привет, девочка моя, как у тебя прошёл день? — и только теперь, наконец-то дорвавшись до Герды, ослеплённый снова её обаянием Юра принялся привычно трепать собаку по холодным ушкам, наслаждаясь отдачей. Этой самой отдачей служила искренняя счастливая улыбка на припорошённой снегом физиономии не просто хорошей девочки, а самой лучшей в этом городе. Юра же, не отрываясь от собаки, продолжил, время от времени глотая покалывающий холодный воздух, — Ты не поверишь, Володь. Я, пока у нас перерыв был, нашёл подарок. — Ты таки надумал что-то дарить сейчас? — страшно представить, какая недавно в их доме творилась суета, связанная с праздничными подарками. Но особенным затыком оказалось то, что Юра очень хотел вручить что-то при встрече, что состоится сегодня вечером, да только никак не умел придумать, что. Сердился, обижался, даже ногти себе снова сгрыз, и уже грозился от этой затеи отказаться, чем себя же и расстраивал дополнительно. А теперь, похоже, идея таки его посетила, и, кажется, она ему без прикрас нравилась. Володя подневольно разулыбался, ещё не умея оправиться даже от публичного поцелуя, какое там о подарках думать. — Надумал, даже купил. Это шар со снегом, я тебе его в машине покажу. Большой и красивый, а внутри там фигурка Тедди Брюмма. Ох, ну и день, я, если честно, думал, дуба там дам. Но вот честное слово, я из этих вторых скрипок сегодня всё выжал. Либо идеально, либо никак! Уф, ты бы видел, они на самом деле большие молодцы, они старались, просто сам понимаешь… Одно удовольствие было смотреть на Юру, который с искренностью и чувством выполненного долга, чуть не сияя изнутри от переизбытка чувств, с огромной охотой нырнул в своё любимое «я ни с кем не говорил по душам весь день, я хочу выразить всё, что сегодня пришло в голову». Он жестикулировал, громко смеялся, вспоминая смешную шутку с репетиции, и порой так изящно встряхивал головой, заставляя волосы разлетаться, что невольно собой завораживал. Герда в недоумении глядела на обоих, мол, чего это вы, даже с места не сошли, а из уличных динамиков, что болтались местами на фонарях, играл, чтоб его, «Вальс цветов». На минуту установилось молчание, Юра вывалил целый ворох информации наружу и только теперь сумел отдышаться. На румяном светлом лице, очерченном снежинками, сверкнуло понимание. — Да ладно вам. Вы и здесь меня будете преследовать? — и снова они замолчали, рассматривая друг друга так, будто ждали этого целый день. Хотя, по чести сказать, почему будто? Так оно и было, по крайней мере, Володя мог за это поручиться. Целый день, с самого утра, он хотел бы провести с этой физиономией, улыбку которой ничего не омрачало в последнее время. Новогодние праздники и правда хорошо влияли на Юру, как и любая смена обстановки. Внутренний ручеёк, что звенел где-то в его сердце, в последнее время был небывало полон сил, и этого нельзя было не заметить. Даже сейчас, услышав снова навязавшуюся музыку, он фыркнул скорее по-доброму, чем и правда раздражаясь. Как уставший, но очень довольный кот, приоткрыл глаза. На ресницах завораживающе оседали снежинки, закруживаясь вокруг них в какой-то непрерывный танец. В лукавых глазах Юры в том же ритме летали искорки. На мгновение Володя посмотрел на него и укололся мыслью, которую так трудно было сформировать за последние годы суеты, лечения, терпения друг друга и антидепрессантов, которые уже стали частью жизни. Они и правда вместе. До сих пор. Они на самом деле находятся здесь, в новогодней Германии, посреди театральной парковой площади. Где-то в двух часах отсюда, в крошечном Констанце, их на самом деле ждёт дом. Их собственный дом, обросший их собственными вещами и воспоминаниями. В погоне за маленькими делами и волнениями будней, в тревоге о том, как бы устроиться, как работать и как, простите, жить, вдруг явилось долгожданное, шокирующее понимание — так теперь будет всегда. Они мучились друг с другом и сами с собой, не умели справиться со своими травмами, мучительным внутренним багажом, с нетерпимым обществом такой далёкой сейчас Родины. С непониманием и непринятием. А теперь, после всего того, что было, они находятся в этой точке. Они могут держаться за руки, целоваться и жить вместе, ни на кого не оглядываясь. Да что уж там, ещё много-много чего могли. И всё это почему? Всё это и правда оказалось реальностью только потому, что однажды в его жизни появился Юра Конев. Что когда-то, по дурацкому стечению обстоятельств, его, хулиганского мальчишку-диссидента, бросающегося налево и направо социально опасными высказываниями, просто спихнули на его плечи, лишь бы куда-то сбагрить. Да, с тех пор изменилось многое, и за долгие годы Володя уже давно расстался с былой привязанностью к смешному кудрявому мальчишке. Он, строго говоря, уже и забыл, что так когда-то и правда было. Но только сейчас в голове вспыхнуло: только благодаря тому, каким Юра был, есть и всегда будет — бунтарём, творцом и вечно свободным элементом — они добрались досюда. Благодаря его свободе, которую оказалось и правда ничем не сломить, мир открылся и для такого, как сам Володя. Это в нём было всегда и прошло с ним всю жизнь. Это звенело золотом в мальчишке-бунтаре и свистело южным ветром в мужчине, только вылезшем в ремиссию. Юра стоял напротив, глядел озадаченно своими глазами, голову накренил едва ли, и знать не знал, какой он на самом деле есть. Он был совершенно прекрасен, таким, какой есть, в любом моменте, в любом виде, и от этого хотелось почему-то разорваться на куски. Они на самом деле здесь, вместе, он на самом деле встретил только что Юру с работы, а совсем скоро они и правда, без дураков, вместе поедут в аэропорт Штутгарта, чтобы совершить то, о чём Володя буквально три года назад и подумать не смел. Сердце вдруг мучительно свело нежностью, что крошечными трещинками побежала повсюду, затрудняя дыхание. В горле вдруг встал ком, а мысли настолько по-дурацки спутались, что сосредоточиться не получалось. Глаза торопливо забегали, не зная, куда бежать и прятаться, и вдруг Володя выпалил резко, бросив нелепый, как ему подумалось, смешок. — Позвольте пригласить вас на вальс? — прозвучало ещё более комедийно, чем задумывалось, но Юра тут же, рассмеявшись в ответ в кулак, впился в обратную взглядом, которым обычно умел выпытать вообще всё, что только хотел. Руки бережно скользнули друг в друга, крепко сцепляясь. — А по какому поводу праздник? Ты не заболел, а? Чтобы ты, меня, да танцевать на публике? И тебя совсем-совсем не смущает ничего? — ехидничает, хотя и ежу понятно, что доволен. Улыбается своими покусанными губами, пусть и сквозь мелкую боль. Сгрыз неслабо. Володя не был уверен, что сказать в ответ, лишь вцепился пальцами в мягкую талию под пальто, и закружил в лёгком зимнем вальсе их обоих, вклиниваясь в спутанный ритм снежинок. Поток снежных хлопьев подхватил их, словно и правда в сказке, и закружил в себе так спокойно и сладко, что и плевать было, правильно ли они оба вообще танцуют вальс. Правильно ли Володя ведёт, правильно ли Юра ставит ноги — не всё ли равно? Посетители парка и правда бросали любопытные взгляды, но, честно говоря, даже если бы хоть кто-нибудь и пялился бы на них с осуждением — было бы трижды плевать. Володя смотрел на то, как на кудрявых волосах, что рассыпались по плечам, оседали снежинки. Смотрел, как хитрые глаза заглядывают в ответ, неожиданно попадая в самую душу. Над головами звенели звёзды, где-то далеко, вне зоны видимости, и, казалось бы, весь Штутгарт сейчас, да что там, вся Германия, весь долбаный свет сконцентрировался здесь, на одном только Юрочке. Юрочка. Зазвенело в голове, зазвучало, отскочило от воспоминаний. Вот только перед глазами уже давно не вставал маленький расхлёбанный пионер. Юрочкой был взрослый, изрядно истерзанный, но чертовски сильный, прекрасный и обаятельный мужчина. Талантливый и светлый душой. Золотой смех рассыпался звёздами вокруг, Юра хохотал, закрученный чужими объятиями в вальсе, зажмуривался, с каждым движением позволял себе всё больше и проще. Где-то у них дома стоит ёлка. Новая, не советская. Пушистая и наряженная со всей тщательностью. — Смотри, как на нас Герда глядит. — хохотнул он звонко, сморщивая нос и мелкие морщинки вокруг глаз. Ещё вчера эту улыбку окружала недельная небритость, которую сегодня с утра Юра ликвидировал через матюки и царапины. Одна из них даже сейчас была хорошо видна. Володя покосился на собаку, что воровато поглядывала на обоих из ближайшего сугроба, и ещё раз выдохнул внутри себя, — Небось думает, дураки какие, им ехать надо, а они танцуют тут. Вальс всё разыгрывался, а палящая, давящая нежность, грозящая перерасти во что-то немыслимое, начинала распирать грудную клетку до боли. Капитулировать в танец не помогло. Володя смотрел на него, ошпарившись о мысль о том, как же так вышло. То, что они на самом деле проделали такой долгий путь, не сдались и выдержали, держась за руки и никого не испугавшись, стоило очень дорогого. Ком в горле рос так стремительно, а мысли не позволяли это отпустить. Всего-то год-полтора назад он не был уверен в том, хватит ли ему любви на то, что тогда происходило с Юрой. А теперь? А что теперь? Теперь, прямо сейчас, в этот самый момент, любви было столько, что Володя был готов раздавать её всем версиям себя из прошлого — на, бери, отдашь ему, а у меня есть ещё! Он хорошо помнил лагерь, помнил письма, помнил всё, что было в Харькове, и отчётливо помнил, насколько же трудно было тогда им обоим выковырять из себя хоть немного того, что называется призрачным словом «ресурс». Так это называла Ангела, выбрав простую схему измерения внутренних сил. Помнил, как ощущается кипяток на запястье, как рука потом пульсирует и краснеет, взывая к помощи. Но всему этому следовало остаться только воспоминаниями, ведь теперь они здесь. Теперь всё будет по-другому. Они справились в тот раз, и на этот, неизвестный и покрытый снежной загадкой, им тоже хватит сил. На самом-то деле, подумалось тогда Володе, он бы сделал всё, лишь бы это не потерять. Не потерять новую жизнь, не потерять себя, не потерять его. Того, чего они вместе сумели добиться. Того, кем Юра стал, понемногу умея оправиться. Это потерять было никак нельзя. Володя не замечал, что не отвечает. Не замечал, что идёт время, да что уж там, не замечал, что и вальс-то они уже перестали танцевать, просто остановившись, крепко цепляясь за руки и глазея друг на друга. Вокруг, кажется, не было никого и ничего. Не было посетителей парка, не было лавочников с их светящимися кибитками, не было музыкантов из оркестра, которые покидали театр большой компанией. Были только Володя и Юра в свете фонарей, да комок в горле, не умеющий оборваться. — Володь, ты чего? Ты странный какой-то. Тебе не плохо? — в глазах напротив мелькнуло беспокойство, а брови чуть сдвинулись тревожно. Да уж, наверное, выглядел Володя тогда и правда неважно. Сильнейший ветер из чистой нежности и желания сберечь всё, что в нём только есть, до последней капельки, желание оберегать и поддерживать всю свою жизнь, всегда быть рядом, всегда уметь помочь навалился на него настоящим ураганом, подталкивая вперёд. Рука по инерции скользнула в карман, нащупывая там что-то маленькое, забытое по случайности, но такое невыносимо сейчас важное. Внутри закололо, скрутило, сдавило — сейчас. Надо. — У меня в голове не укладывается, что я когда-то…представляешь, я от тебя бегал, как от ремня солдатского. — снова в воздух вырвался нелепый смешок, боже, он ведь совсем не готов ничего говорить. Сейчас напорет ерунды, а потом будет вспоминать это остаток дней, — Я сейчас прямо на тебя смотрю и не могу поверить, что так было. Я постоянно убегал. Только и делал, что убегал. — Напомнить, кто из нас двоих отвечает за рациональность? Мы ведь это обсуждали сто раз, эй. Ты делал всё, что делал, потому что заблуждался. Это ж не страшно, — Юра попытался оплести, забросить руки на чужие плечи, сбить с опасной темы, но потерпел фиаско. — Нет, я не о том. Послушай, пожалуйста. — честно и очень старательно Володя пытался заставить себя звучать твёрдо. Восприниматься всерьёз. Это сейчас было важно. Он не загоняется, он не самоуничижается и не пытается себя винить, нет. Его сейчас утешать не нужно, — Я сейчас смотрел на тебя и понял кое-чего. Я и правда постоянно убегал. От людей, от конфликтов, от себя самого. И от тебя, в конце концов, тоже. А теперь знаешь что? Я как-то вдруг, как ушибленный, понял, насколько я устал бегать. Бояться, оглядываться. Вы все вдалбливали мне это в голову последние несколько лет, а я только сейчас додумался. Не хочу я больше бегать и оборачиваться. Я хочу наоборот. Никогда не расставаться и закрепиться тут навсегда. Чтобы вот так всегда было. Ты самое лучшее, что со мной случалось, и…короче. Не могу больше. Едва ли Володя полностью думал головой в привычном понимании сейчас. Не анализировал, не боялся, не настраивал воображаемых разговоров в голове. Не заглядывал далеко вперёд, потому как знал — нет смысла. Он обладал большим талантом, не самым приятным, думать за них обоих, и всегда старался одёргивать себя от такого поведения. Но теперь было иначе. Он точно знал, какой получит ответ, и знал, как давно на самом деле это следовало сделать. Быть может, надо было подобрать декорации получше, но именно сейчас, в момент озарения, яркой вспышки под сердцем, нужные слова рвались из горла клёкотом. Мокрый уличный снег впился в колено брюк, безбожно пробираясь на кожу холодом, а пальцы в кармане нащупали снова крошечную вещицу — единственную, подходящую под роль кольца хотя бы мало-мальски. Рука затряслась, как у подростка. Он стоял перед Юрой на одном колене — повернуть назад было нельзя. — Юр. Юра. Юрчка. — глубокий вдох, короткий карнавал в голове, выдох, — Ты выйдешь за меня? Без шуток, вокруг замолчало, кажется, всё, кроме назойливых звуков вальса. Быть может, из-за русской речи, которую они до сих пор использовали между собой и в общем доме, далеко не все поняли смысла слов, но жест был уж слишком однозначным и понятным, что называется, почти космополитичным. Люди вокруг легонько ахали, кто-то прикладывал ладони к щекам, а музыканты и вовсе притормозили, уставившись во все глаза на то, как кто-то прямо сейчас делает их дирижёру предложение руки и сердца. Всё вокруг не имело значения, на самом деле. Скажи себе из прошлого Володя, что однажды осмелится не просто подержаться за ручку, а сделать предложение Юре публично — тот выгнал бы его прочь, снова убегая от «опасных» мыслей. Повисла чуть пугающая, скрипящая снегом тишина, глаза Юры ошарашенно округлились, как у мальчишки, а голова, кажется, никак не могла подобрать правильных слов. На секунду в сердце в утроенной силой впилась тревога — а если нет? А если он снова поневоле решил за них обоих? А если он переоценил себя, как всегда, и решил, что всё достаточно хорошо, слишком рано? Юра взял все эти сомнения в обе руки, смял в снежок и выбросил себе за спину в один миг. На славном мягком лице расплылась улыбка, образовав снова морщинки и ямочки повсюду, глаза засверкали рождественскими огнями, а сам он, еле сдерживая хихиканье, выдал в ответ. — Так точно, товарищ пионервожатый! Коричневая сумка с подарком аккуратно легла на снег, а на пальце оказался витиеватый собачий кренделёк. С сердца рухнул огромный, громоздкий, невыносимый камень, а Юра, не позволив даже слова вставить на тему того, насколько ответ вышел дурацкий и очаровательный, набросился с объятиями так сильно, что оба они тут же оказались в ближайшем сугробе. Снег засыпался всюду, в волосы, в рот, под воротник пальто, но разве же это было важно? Разве хоть что-нибудь сейчас имело значение? Володя слышал, как радостно свистят, покрикивают и аплодируют музыканты из Юриного оркестра. Слышал, как кричал на немецком что-то хорошее прочие посетители. Как пыхтит обаянием Герда, которой наконец-то составили компанию в валянии в снегу. Но значения не имело как-то совсем ничего. Юра согласен. Юра согласен! Эта мысль налила силой всё тело и душу, а сами они, сцепившись всеми руками, как малые дети, крепко-накрепко обнимались в снегу, обвив друг друга. Будто боялись потеряться ещё раз хоть когда-нибудь. Володя не понял, кто потянулся первым и почему прежде, чем вновь поцеловаться, закрепив успех, они столкнулись зубами до боли. Почему вместе неловко с этого смеялись и тут же забыли, не умея друг от друга отлипнуть. В снегу было холодно и мокро, но Юра чувствовался таким тёплым, таким любимым, что мог бы сейчас, должно быть, всю Германию согреть. Сердце бешено колотилось, а сами они никак не умели перестать обниматься. Пальцы Володи ласково перебирали мокрые кудри, а торопливое дыхание отзывалось на шее. Как же было хорошо. Непростительно, невозможно хорошо. Он открыл глаза и вновь увидел перед собой Юру, заворожённо глядящего в ответ как будто всей своей душой. Локоны рассыпались по снегу, голубой шарф потонул там же, а своеобразным «кольцом», кажется, уже заинтересовалась Герда. — Ну что, Володь. Пора нам, наверное, ехать? А то так всюду опоздаем, — зашуршал он чуть охрипшим, но таким искренне счастливым голосом. Тихонько, будто втайне ото всех. Володя нашёл в себе силы лишь потрепать его по румяной щеке, как очень уж любил делать. — Пора, родной. Пора. И уже спустя десять минут машина направилась к аэропорту Штутгарта, чтобы там наконец-таки вышло встретить кое-какого важного, очень важного гостя. И пусть они трое придут на встречу мокрыми, лохматыми и похожими на чертенят, это уже не имело никакого значения. Важно было то, что шар со снегом, который купил Юра, и внутри которого по лесу гулял плюшевый медвежонок с дыркой на попе, и правда был очень красивым и детальным. Важно было то, что съедобное колечко очень быстро и предсказуемо всё-таки досталось Герде. То, что опоздать им всё-таки не грозит, как бы Володя ни переживал. В конце концов то, что сегодня Володя впервые за приличное время наконец-то увидит свою маму. Она наконец-то, взяв на руки маленькую болонку, которую завела себе после переезда, решилась-таки приехать сюда и встретиться с, как она опасливо называла Юру, «этим твоим мальчиком». Кажется, что за последние годы её отношение к тому, с кем и как сейчас живёт сын, постепенно выровнялось, начиная превращаться в привычку. Они постоянно вели переписку, и только теперь, тщательно подготовив обе стороны, Володя попробовал дать им пересечься. Обсуждали они это очень долго, да и готовились не меньше. Володя исходился не нервы весь вчерашний день, чуть не позволив мнительности вновь себя растерзать. А сладят ли? А получится ли? А смогут ли поладить? Юра волновался не меньше, ведь впереди у них были совместные праздники, экскурсии, а завтра, божечки, балет, где оркестром будет дирижировать он сам. Но, если говорить уж совсем честно, то сейчас, сидя в тёплой машине, любуясь на торопливые хлопья снега, болтая и слушая радио, оба они, сами о том не догадываясь, думали об одном и том же. Мысль была нечёткой, смешивалась с уверенностью и нескончаемым внутренним светом, но все в этой машине, включая Герду, отлично знали. Похоже, что теперь им будет у кого попросить благословения. И всё у них будет хорошо.