канареечный клин, гранатовое дерево

— Чего-то я напился… - на выдохе проронил человек, плюхнувшийся в игровое кресло. Поалевшие округлые щеки и замыленный взгляд выдавали парня с потрохами. С силой потерев лицо ладонями, он уставился в монитор. В «Неосновном» канале сидело трое.

***

— …ну хоть трояк в полугодии выходит? – обеспокоенный серо-голубой голос слышится первым после звука уведомления о входе. Пару долей секунды я не в состоянии понять, что и кого услышал, однако сразу же после наступает осознание, и уже привычно мимолетный период «этого» растекается по рёбрам. Теперь понятно. Слышу лимонно-белое приветствие в три исключительно разных голоса. И маленькие золотые крапинки, как пыльца, скромно рассыпались в самом конце. Я слышу голоса друзей. Слышу звук стрима. Слышу гул одного из микрофонов. И ничего не могу сказать в ответ. Потому что «это» не прошло. Так, надо собраться. Я пьян, но не настолько же… Что-то жарко стало... Чёрт... Хватит греть меня так, чтобы… …сиреневый цвет полностью залил окружающее меня пространство..? Какого черта… я напуган? Какого черта я… Я чувствую?

***

Началось это месяца три назад. Он мог бы сказать точную дату, однако каждый раз отбрасывал эту идею. «Мозг сам дорисовывает» Сначала «это» возникало, когда шутка оказывалась удачной, и в ответ прилетал коллективный желто-оранжевый смех. Секундная радость доставляла физическое удовольствие, как от нежного поглаживания предплечья. Но с ходом времени проявились изменения. Казалось бы, незначительные в рамках мироздания или того проще – сервера в Дискорде, но оставившие яркий канареечный отпечаток на кончике носа, как от пыльцы одуванчика. Она смеялась либо уважительно-тепло – оттенком мякоти груши, либо заливисто-искренне – канареечным цветом. Иногда к нему примешивались ализариновые ноты, но это уже был смех на грани с обмороком. Именно канарейка привнесла новизну в рутину молодого человека. Ему казалось, что «это» – ощущение исключительно групповое, и ни к кому конкретному не относится и относиться не может. Нет. Точка. «Чушь какая» А потом невольно ждал, когда снова разольется птичья река. После нежданного желтого пришел гранат, и это действо начало двигать мнимо стойкую соломенную крышу с места куда-то на юг. Фруктовый цвет проявлялся только дважды – когда он смотрел в её искренне заинтересованные глаза. Ему казалось, что это чувство в срочном порядке необходимо смешать с… чем угодно, чтобы получить привычный, безопасный королевский синий, но... Как бы ты не был старателен в этом деле, сколько бы не промышлял колористикой, из граната получить императорскую синь можно лишь долгим смешением оттенков, тебе совсем не свойственных, редких, чуждых: черный, белый, базовый синий, маджента. Вероятно, пригодится даже саднящий горло бледный желтый… «О какой горечи потери может идти речь, боже…» И чем дольше в голове терзалась мысль о замещении фруктового оттенка, тем плотнее он становится, тем сложнее его было стереть, правда, как и сок граната с ткани любимой вещи. Неделями возводя стены, сооружая рвы с ледяной водой, парень был убеждён в правильности действий. Безопасно. Строго. А вскоре после окончания строительных работ и финального расслабления от стены откололся осколок. Она была слишком красива в этом платье. И он просто отпустил себя в какой-то момент, утомившийся чересчур затянувшимся избеганием и открещиванием от себя самого. В этот момент он стоял в переполненном вечернем метро, сжимая кулаки до посинения тканей, покраснения кожи, побеления костяшек. Он замахивался словесным острием на прикорневую часть проросшего граната, гнал вон птичий клин, норовивший встречать весну в его одеревеневшем от тягостей теле, бранился на капли сиреневых хрусталинок, повисших над ветвями граната с оккупировавшей растение птичьей ватагой, и больше ничего не смог поделать. Внезапно этот балаган стал ему так дорог. На место дробящего отрицания канареечного тепла пришла кроткая улыбка. На место хладного раздражения гранатового жара пришли ямочки на щеках. Краткие, но самые понятные на белом свете. И сейчас, спустя практически полгода совместного присутствия в «Неосновном» происходит «это», возведенное в страшащий абсолют. Потому что все оттенки счастья, которые долгое время лишь мимолетом касались его кистей рук, предплечий, живота и щек, собрались в одну картину и присоединились к издавна забытому цвету – сиреневому. Вьюга канареечных перьев, спелых семянок граната и сиреневого снега проникли в тело сначала через легкую щекотку стоп. По нижней части большого круга кровообращения дошла до бедер и оставила там свои невесомые смешливые признаки. Без предупреждения грубо ухнула внизу живота и отправилась к главнокомандующим. Сердце уже ждало этот нежности вихрь, этот нежданный презент от уже разочаровавшейся в себе Вселенной. Оно знало, что так и будет. Что не сказать о голове. Об ушах. О глазах. О губах. Увесисто стукнуло по костяной коробке, доводя до трезвости, чтобы до конца быть уверенным: это искренне, а не пьяно. И в момент проверки пришел отвечающий на вопрос самый честный и вязкий страх. А ведь правда, так жутко начинать заново одну и ту же историю, только с другим персонажем после горькой бордово-каштановой смерти прошлого. «А какого черта я все еще скорблю?»

***

— …да, выходит. Да ну и похер на эту химию. Все равно не пригодится. – это отозвался второй голос – извечный льняной. — Вот же ж черти, - оттенок первого голоса сменился с разочарованного холода на негодующий кирпичный, но резко ушел от негатива… в мою сторону, преобразившись в легкий молочный, — хей, как поживаешь? И ждавший команды разделившийся вихрь единовременно проник в артериально-венозную жизнь мозгового центра и алого мотора. :)