глиттер внутривенно

ты стёрт из такой жизни лежишь на холодной земле на улице, где всё, что ты любишь ожидает твоей смерти просто ждёт, пока ты не исчезнешь безвольно взирая на парад вымирания, что кусает за хвост. parade of extinction — madmans esprit. [04:12] "broken machine"

***

В ногах жжется бешенство. Ночь кусает затылки, а Джисон бежит, как по ядовитому асфальту, царапаясь кедами за ниточку веселья. По венам отсветы алкоголя, в глотке рвота, а под языком младенческий визг. — Бежим, ребята! По дороге стираются крохотные колеса чужого скейтборда. Он жужжит и дребезжит. Джисон ловит что-то энергетическое через всхлип крови под носками. В Токио пахнет отвращением (Джисона) и правильностью (прорастающей здесь в застреленных псах). В Джисоне много от дурости. Она никогда не закончится. Она не умрет даже с простреленным черепом. Джисон будет носить ее, пока вода не сожмет пепел в стекольные камушки. Сумка жмется из разных рук разнохарактерных ребят со вспоротыми боками. Она пропитывается их отчаянием, спрятанным под стекло бутылок. Улыбки давят щеки, — режут из них лоскуты для гробовых костюмов. Веселье цепляется за футболки и застёжки лифчиков, остаётся на заборах. Следы крохотной молодости. Скучный токийский ветер горит в их вздохах. Джисон думает, что потерять миловидность во имя денег и побега с хризопразными идолами вовсе не жалко. Цитрины в фонарях прощаются и не успевает здороваться. Джисон бежит к пустотелым коридорам на улицах из мусора, музыки и пьянства. Какая ядовитая шумность, целующая через кровь. Ночь гнилистая, они разукрасят ее утром в стёртые тональники, губные помады и розмариновые ароматизаторы для машин. Когда Джисону было пять он облизал терку. Джисон не помнит, что было в последствиях мышиного любопытства, поэтому он повторит это, когда купит ее снова. Или украдёт откуда-нибудь, где она совсем не нужна. Через Минхо льётся темнота вперемешку с красным бисером над бровью. У него внутри предвестник темного солнца из трупных крыльев бабочек, а снаружи — теплая ладонь в горящих ознобом пальцах Джисона. Его тепло нежное и полусухое, мягкое, как вспоротый котеночный живот. На нем играются тени. Джисон смотрит всего секунду, а в глазах пропадают зрачки, и кровоточивые слезы лезут из-под лба. Крючковатое смущение ластится как дворовая сука, тявкает в зубы и жмёт язык к желудку. Джисон, к сожалению, свой холод не растапливает. Он, кажется, замораживает хрупкое тепло. — Сюда! — Джисон говорит так, будто под гландами высушенная бумажная смерть. Становится стыдно, как если бы он выплюнул зуб прямо в идеальные губы Минхо. Они падают за прозрачную стену из проволоки. Кость царапается через худющее бедро, и оно ревёт металлическим скрежетом. Минхо поднимает пластмассовые брови, а Джисону хочется внедрить под кожу детонатор. Задушенный воздух рвется на части смех застревает собачьей костью в глотке, и хочется либо задушить себя до гробового макияжа, либо выхаркать ее с трахеей в ладонь. Погладить, может быть, чмокнуть и слизать кровавое веселье. — На. — Джисон тянет сумку из змеиных вздохов в хрустящие руки. У него по лбу скатывается капелька пота, и он чувствует крохотный перелом где-то в лёгочных артериях. — А зачем? — У Минхо звёзды расщеплены под глазами. Или это клубные блёстки. — Я переложил три миллиона в эту сумку, а другие три в свою. Если одного из нас поймают, у нас останется хотя бы три миллиона! Они смеются. Потому что эта ситуация — щекотание для мозга. Минхо похож на человека, который будет оправдывать улыбку тем, что вспомнил, как однажды повесил муху на нитке. Джисон кладёт дурную голову на хорошее плечо. Минхо приятного роста. Его кости ложатся под джисоновый череп, а тиканье крови даже как-то успокаивает. Они сидят так, кажется, маленькую вечность. Воздух попадает в кровь через судорожные вдохи, и организм уничтожается под токийским ветром. Минхо классно сопит надрывным горлом. Джисон вслушивается и, возможно, слышит что-то сладкое. Тут пахнет неоном, сыростью и молодостью. Джисон дырявит кусочек маленькой квартиры в Сеуле, что застряла в глотке, теплотой минховых рук под остроконечным локтем. В грудине затрепетала жизнь, что прикручена к мечевидному отростку иглами. В голове теплота и божеские песнопения. Джисон в сознании, но гуляет где-то за пределами. У Минхо очень красивые глаза.

***

— Я могу это сказать? У Йеджи в руках отломанный ноготь, блёстки и собственный красный поцелуй. По телевизору скучное, не волшебное бормотание. Слух цепляется за жаркие: «взятка», «разоблачение», «чиновники». А на шрамировнном столике — пачка денег, пахнущих алкоголем, виноградными сигаретами и молодой кровью. Кусающее богатство, пропитанное весельем. Вперемешку с двухсторонними пайетками. У всех в венах маленькое бешенство. Тишина тупая. Тут солнце через занавески кусает скрипучий пол. Пахнет летом и городом. Минхо чешет бровь, Субин кусает собственные губы (чтобы скрыть кровожадный оскал), а Джисон рвет безмолвие смущённых резким вскриком: — Эти деньги, ебаный в рот, наши! У него из зубов выскальзывает кожа, персиковые щеки щипит от пролитой арбузной газировки и шипучки со вкусом электрояблока. В татуированных пальцах, кажется, светятся черные термозвезды. В нем самом светится что-то космоподобное. Юна царапает ногтями собственные руки и улыбается в потолок. На Субина летит взбаламошенный Енджун, крича что-то жуткое и кровавое. Минхо улыбается с тихим спокойствием, будто задушил восторг. Йеджи смеётся по-особенному привлекательно. У Джисона чешется язык сказать, что у нее красивые склеры, когда в них утонула ночная тушь. Но он складывается пополам в кубик из воспитанности. — Это получается, мы сможем поехать на море? На все лето? — У Субина голос, как взорванная газировка в руках: такой же липко-сладкий. В его очаровательных волосах чешется солнце. — Но у Джисона нет паспорта. — Хенджин вываливаться вместе с ретро-камерой и в смешной шапке. Будто из чьих-то водосточных волос. У него под глазами помадные поцелуи. Йеджи незаметно проверяет цвет на руке и в синяках Хенджина. — Мы можем поехать на Окинаву! — У Черен энтузиазма через крышу. Даже с порванным платьем, под которым майка с Hello Kitty, в ожогах от сигарет. Как-то по богохульственному. А Джисон падает куда-то в шкаф. Оттуда его нужно доставать исключительно запахом химической жидкости с хлором. На другую наживку он не идёт. Юна бежит спасать его от длинношерстных ртов, разнотелых свитеров и сапогов из перетертой кожи. Они о чем-то спорят, да так громко, что вешалки надеваются на шеи. Субин ускакал заваривать инопланетный какао и греть кости об кастрюлю с ромашками. За ним увязался Енджун, что-то прикрикивая, но голос потонул в желчи из куриного желудка. Бедняжку забыли выпотрошить. Было тепло, немного одухотворенно. В комнате пряталось: пятнадцать квадратных метров, запах сальных волос и сеульские дети из разных веков и поколений. На телефонах верещали заводские мелодии звонков, но электронные монстры плавали в мыле и слезах. — Вы что... Сделали какао и разбавили его водой?! Из Джисона можно было выкачивать детскую злость и обиженность. В нахмуренных бровях прорезалось что-то ножевое. Как рана на вспоротых псинах под скамейкой во дворе. Ему осталось только топнуть ногой, чтобы выбить взрослость из-под тапочек с желтыми петушками. У Субина чуть не отвалилась голова. На столе для жертвоприношений — или вскрытия, — астралом пачкалась его нечеловеческая тень. Енджун уже полез за чеснокодавкой, чтобы сделать фарш из субиновых щек, маринованных в минеральных слезах, но Джисон резко кинулся в субиновые руки. — Какой же ты дурак! Субин, как же так то? Но ничего, ничего, не бойся. Я сейчас новый сделаю, только не плачь. Из Субина крошилась таинственность. Он мог вспороть свою руку, потому что вена слишком резко выделялась на коже, а мог плакать из-за того, что добавил кипяток в какао. На обклеенной оконной раме возвышались наклейки с черепами, триколор и чья-то кровь. Может, это кетчуп. Никто не знает. Лето резало и жевало кости, скрипело засохшим мармеладом. В кастрюлю с ромашками лезли прирученные мухи и купленный где-то в темных районах паук с длиннющими лапами. Минхо чуть не смыл их в раковину, но Йеджи хлестко покусала его за ухо. Он вскрикнул и как-то по-зимнему рассыпался на кусочки. Хоть топчи. Джисон полез к хрустальным осколкам пиалы и Минхо. Забыл откуда какие и чуть не взорвал божественный мозг. Хлюпнул и почти заревел вместе с Субином, но Минхо резво встал с пола и утащил его перебирать таблетки с блёстками. Лето натыкалось на сеульских мертвецов, которые по-волшебному переродились в токийскую молодёжь. Говорили они и вовсе на каком-то неясном языке. Добавили туда кучу режущих звуков, чтобы разговор звучал как можно кровожаднее. Даже если вы просто обсуждаете облако, которое похоже на звезду. Джисона целовал воздух и глиттер. Он упал на скрипящий диван, снял майку и погладил выпирающие ребра, будто играл звонкую мелодию. Минхо влез ему под руку, положил ухо к пустому телу и хотел выскребать сердце. Чтобы забилось. Руки испачкались в органах, а сердце не нашли. Это как перебирать зубочистки, ища иголку. В Джисоне сердца, наверное, не было. Зато были деньги и кусочек доброты. Хан Джисон украл шесть миллионов йен. Хан Джисон украл шесть миллионов йен, поцеловал Ли Минхо и вскрыл глотку, чтобы добраться пережеванными пальцами к остаткам серости. Джисону девятнадцать. Цапающие «дц» рвут ему горло, а Джисон привык, что люди смотрят в первую очередь именно туда.

***

— Вы просто отвратительны. — Минхо, ты абсолютно не умеешь веселиться. Окинава гудит под ногами и спинами. Море вскарабкалось под потолок и упало, разбрызгивая запах соли и жертвоприношения. У Минхо на лице глупые очки, больше его в два волшебных раза и в губах сигарета. Тишина изрезалась бабочками-игольницами, купюрами в порошке и разноцветной палитрой выдуманных фейерверков. Недавно он выпил водку из колпачка, завещал танцевать с плюшевыми дельфинами и ни за что не умирать. Иначе он перевернет крест два раза и явится кусать их головы. Когда-то Джисон думал, что от уныния можно избавиться ложкой тайда, маминой молитвой и кровоподтёком под подбородком. Потом ему сказали, что нужно быть живым и без царапин. Джисон расстроился и начал пить кондиционер. Оказывается, было достаточно утопиться в бассейне и почувствовать под водой ноги Минхо. Сказать, что он не умеет плавать и выпить хлора. Планетарная система взрывается на губах. Они жгутся то ли азотом, то ли огнем. Идиот идёт убивать, забывая выкопать могилу. Идиот идёт умирать, оставляя себя без места на кладбище. Джисон не идиот. Просто его руки годятся только на то, чтобы быть связанными и истыканными. И кажется, будто дна тут нет. Оно срослось с пространством, вылилось в океан и было поглощено чем-то огромным и кривозубым. Из Минхо лился свет, теплый, как нагретая кровь. А бабочки-игольницы целовали желудок, и лизали язвы. Через ребра прорастал виноград. Он лопался под руками Минхо и сгнивал в глотке. Джисон ничего не хочет. Только бы звук того, как разрывается кожа и течет прозрачная кровь, дробил перепонки постоянно. Джисону было достаточно есть мед, который бабушка привозила от страшных мужчин, что пахли страхом и монетками. Джисон любил рвать губы, (Именно рвать! Ждать, пока они не начнут хрустеть, как перетертый чек от сигарет, и улыбаться до скрипа зубов.) зажигать деньрожденские свечки, отщипывать из перьевых шубок по штучке и пить мамино вино, пока она спит, как вздёрнутая. А сейчас Джисон жует чужой язык, говорит, что вздернулся бы сам, если бы ему разрешили. И не хочет думать о том, что будет через месяц. В Джисоне зреет кровь, земляная и грохочущая. На его шее мишура. Она грызет ему сочленения костей и давит на атлант. Джисон как неудавшийся убийца, которого растерзают на колесовании. В коленных чашах кипяток. Скоро они треснут, и Джисон никогда больше не сможет на них встать. Тогда у Джисона не будет работы. Тогда у Джисона будет рядом только смерть. — О чем ты думаешь? — Минхо держит его скользкими руками. — Подумал, что хочу отрастить волосы. Типа, прям длинные. Как у Черен. — Тебе бы пошло. — Сигаретный пепел падает в бассейн. — Правда? Думаю, девочкам бы нравилось делать мне причёски. — Я бы научился делать их ради тебя. У Минхо серьезность выливается через череп и закатывается в глаза Джисона. В Минхо чужеродная взрослость. Он взрывает пару звёзд у него на губах так безответственно, но говорит слова, о которых подрыватели никогда не смогут даже подумать. Маленькие вселенные крошатся в бассейн на Окинаве. В бассейне на Окинаве крошится Джисон вместе с пеплом от сигареты.

***

— Минхо, как думаешь, что будет потом? — Джисон отрывает с подбородка приклеенную кровь, думает о Ядлой и ее длинных, хрупких, паучьих ножках. На Минхо падают звёзды. Застряв в его волосах, они погибают, оставляя от себя полутрупы с ножевищем в сердцевинах. Вот дотронешься до него и сразу станешь чем-то изрезанным. Протыканным, как игольница. Он непонятно и очаровательно сводит брови. Жует палочку от леденца, пытаясь вобрать весь фруктовый дух: — В смысле? Лето тянется ниткой, которая вот-вот порвётся. Она не ударит никого в спину, не поранит пальцы, но останется подгнивать и распадаться. Увядающее лето, наполненное богатствами и токийской скукой. Все хорошо. Они всегда умели веселиться до обжигающей желчи во рту. — Ну, деньги закончатся, нам всем придется снова идти на работу. Я буду сниматься в порно для извращенцев. Йеджи снова начнет взламывать аккаунты школьников за деньги. Ты будешь учить анатомию. И мы… больше не будем видеться? Минхо садится так близко, что их атомы смешиваются. Где-то в космосе взрывается одна звезда. Ее останки касаются их голов на миллионы лет раньше. — Все хорошо. Мы заберём тебя оттуда. Обещаю. И ты устроишься в какое-нибудь котокафе, чтобы у меня был стимул заходить. Видеться с тобой чаще. Минхо обнимает невесомо и нежно, будто ласкает пером из пёстрой шубки. Хочется заплакать от того, насколько это по-хорошему. — Неужели тебе не хватает самого факта наличия там меня?! Они смеются, будто дальше нет унижений и маленьких смертей. Будто через два месяца Джисон не уйдет на съёмки, после которых вернётся по кусочкам расфасованный в судмедэкспертные пакеты. Будто через два месяца Минхо не уедет в Сеул, чтобы повеситься напротив полароида, где улыбается Джисон. На фоне ярких огней клуба, в котором они нашли летний клад. Будто он не напишет на обратной стороне: «Мы встретили Джисона на одной из улиц Токио. Просто так, без причины. Прямо здесь. " Будто через два месяца от них останется хоть что-то кроме бреши в скучном токийском воздухе.