Беззвучный шепот

      Сообщение Нисимии, которое Исида так и не сумел прочитать вечером пятого числа, было первым, что приятно удивило его утром следующего дня.       “Кстати говоря、 мисс Исида вдруг не будет против、если завтра утром мы с сестрой… — снова пробежался парень, спросонья отворивший мессенджер, глазами по его знакомому началу и уже без препятствий последовал, наконец, далее: — …ненадолго забежим в салон？Я зайду ради практики、конечно же。Она ー за компанию。”       “Прости、Нисимия、мне стоило、наверное、ответить еще вчера вечером。       И нет、я уверен、мама、как и я、будет совершенно не против вашего визита。” — тотчас сформулировал и послал запоздавший ответ подруге Сёя. Ее реакция, что даже не удивило его, вновь не заставила себя долго ждать:       “Ничего страшного)       (Мы с Юзуру сейчас уже в любом случае на полпути к парикмахерской。^⁠_⁠^)”       Оставив мобильник в постели, Сёя сиюсекундно метнулся в ванную комнату, попутно желая своей матери, давно уже одетой и готовой открывать заведение для посетителей, доброго утра в японской манере.       “Раз не дожидались разрешения, видимо, собирались явиться независимо от полученного ответа. Чего еще ждать от этих Нисимий!” — думал он, второпях умывая заспанную физиономию и чистя зубы.       Сёстры объявились на пороге парикмахерской почти сразу после того, как Сёя покончил со своим скромным завтраком. Хотя Сёко и написала ему, что придет исключительно «ради практики», парню следовало бы сразу догадаться, что практику она имела в виду вовсе не свою и не чью иную, кроме как его собственную. У самóй девушки в вопросе барберского мастерства опыта скопилось уже немало, а вот ее близкий друг всё еще нуждался в нем как никогда. Кроме того, старшая Нисимия уже давно намеревалась обновить свою прическу и не собиралась упускать открывшейся возможности.       С самого открытия в помещении — зале ожидания, экономно совмещенном с собственно самим салоном, — было практически пусто. Мияко Исида занималась каким-то незнакомым пожилым посетителем у самого крайнего зеркала, как обычно с самой что ни на есть юношеской энергичностью погруженная в работу. Относительное безлюдье не казалось чем-то удивительным: много ли кому, право, приспичило бы стричься в рабочее утро среды?       Ни для кого не было секретом, что́ означал этот день для уже двадцатителетнего юноши. Но ни Мияко, ни обе Нисимии, несмотря на это, по какому-то неоговоренному согласию не спешили пока предаваться праздничному настроению вокруг него и вели себя довольно сдержанно, точно это утро ничем не отличалось от других. И они поступали правильно: настоящий праздник был еще впереди.       Усаженная в комфортное кресло и уже укрытая по плечи черным пеньюаром, с детства глухая девушка была вынуждена пребывать в слегка неудобном ожидании наедине со своим зеркальным отражением. Нелепо согнувшемуся позади младшему Исиде настолько долго не удавалось завязать парикмахерского передника за спиной, что Юзуру, уже шестнадцатилетней, но нисколечко не подросшей с прошедшей зимы, пришлось прийти ему на помощь.       — Где твоя сестра, растяпа? Неужто всё еще спит? — спросила она, пока Сёя вооружался стерильными инструментами.       — Они с Педро и Марией улетели в Бразилию. Буквально вчерашним вечером отбыли, — ответил он. — Не сказали, когда планируют возвращаться.       — Хочешь сказать, она и роды планирует принимать там? — изумилась самая младшая из Нисимий.       — Похоже на то. С другой стороны, так будет даже лучше для Педро Младшего.       — Ну разве это дело... Они могли хотя бы на сутки отложить свой отъезд, чтобы застать ваш с Сё день.       Начинающий парикмахер пожал плечами.       — Для совершеннолетнего именинника, у которого в скором времени должен родиться племянник, ты выглядишь как-то чересчур равнодушно, Сёя.       Тот не смог найти, чего сказать в свое оправдание, и Юзуру повернулась к сестре, чтобы при помощи жестов сообщить последние новости и ей, беспомощно заинтересованной в их устной беседе.       Наконец юноша был готов приступать. Первым делом осмотрев незаплетенные, вновь отросшие почти до самых плеч волосы бывшей одноклассницы, Сёя взялся предварительно расправлять их вручную. Бережно и несмело пробирая вымытыми руками шелковые розово-каштановые «нити», отливавшие на проникавшем в салон свете солнца мягчайшим зефирным оттенком, он старательно отделял их друг от дружки не хуже всякого гребня.       “На твоем месте, Сё, — старшая — с относительно недавнего времени — школьница говорила вслух и одновременно жестикулировала в направлении зеркала, чтобы Сёко могла понять ее, не поворачивая головы, — я не доверяла бы судьбу собственной прически человеку, у которого голова выглядит вот так”, — в заключение своей насмешки она бесстыдно обозначила указательным пальцем в самом деле слегка неприглядную макушку Сёи.       Изобразив довольно неловкое выражение лица, парень отделался от ее безобидной, дружеской издевки парой нервных смешков. Сёко же, посредством того же зеркала, ответила младшей сестре обиженно нахмуренным, неумышленно очаровательным взглядом.       И тем не менее Сёя Исида правда был пока не более, чем «адептом» цирюльного дела. Поглаживающими движениями его левая ладонь механично проходилась по голове добровольной клиентки, зажимая уже намоченные пучки прямых волос в пробелах между длинными пальцами, а правая, оперируя крохотными парикмахерскими ножницами, с повторяющимися несколько раз легкими щелчками состригала их один за другим, и те под тяжестью собственной влаги обильно усыпáли пол под креслом и ткань пеньюара. За все прошедшие полтора года, что Сёя намеренно искушáл себя в этом занятии, требовательном к концентрации и ручной моторике не в меньшей степени, чем сам язык жестов, ему, не считая специально заготовленных, неживых макетов, выпадала возможность оттачивать собственные умения лишь на родной матери и уступчивом Нагацуке. Юзуру, а впрочем и все остальные его недюжинные знакомые, после выпуска оставшиеся в провинциальном Огаки, не проявляли особого желания участвовать в подобном «эксперименте», весьма рискованном для их внешнего вида. Именно поэтому сейчас погрязшие в работе кисти Сёи еле заметно подрагивали от простейшего волнения, а каждый надрез, каждое смыкание видоизмененных лезвий давалось предельно сосредоточенному юноше с немыслимым трудом. Сёко, испоганить внешнюю миловидность которой он как раз-таки так боялся, тем временем, совершенно наоборот, ощущала себя максимально спокойно и, казалось, получала большее удовольствие от самогó процесса, нежели от предвкушений удачного результата.       По мере того как руки Сёи укорачивали челку подруги, поднимаясь вдоль шеи всё выше, он подрезал сыроватые пряди всё скромнее и со всё большей осторожностью. Исключительно по вине рассеянности, что возникла на фоне его несобранного, взволнованного состояния, юный парикмахер то и дело убирал с одной из сторон пару лишних миллиметров. Может, в общем и целом это было и не так страшно, однако для сохранения педантичной равномерности он тут же решался убрать столько же и с другой стороны — но, увы, допускал ошибку и во второй раз. И в третий... По всей видимости, в какой-то момент Сёя окончательно позабыл, что человеческие волосы — единственный материал его ваяния — были ограниченным «ресурсом», и оттого, не давая себе отчета в собственной увлеченности, метался вокруг головы Сёко от бока к боку, продолжая одержимо и усердно стараться подравнять все подсыхающие волосы девушки до одинаковой длины.       — Ты собираешься остричь ее налысо? — косвенно выразила свои опасения Юзуру, снова обращаясь к зеркалу с руками. Резво описав ладонью окружность около своей макушки, она изобразила лысину. — Такими темпами ты именно этого и добьешься.       Приостановившись на мгновение, парень стыдливо покраснел и расстерянно почесал за головой. Его бывшая одноклассница, не способная отнестись к этому безразлично, временно вынула кисти из-под черной материи и тотчас осадила свою младшую сестру возмущенным шквалом из не очень разборчивых жестов.       “Какая тебе разница?.. Пусть делает так, как ему нравится!” — успел истолковать из него Исида и выдохнул с некоторым облегчением.       “Ладно, ладно...” — отступала назад коротышка, обороняясь большим и указательным пальцами, сомкнутыми в кольцо, и тремя, оттопыренными от них в сторону, — символом, элементарно понятным даже для тех, кто отнюдь не искушён ни в одном из жестовых языков.       — Юзуру, ты разве... не должна вообще быть в школе сейчас? — всё еще не без робости, но уже с наставляющим, слегка авторитетным тоном в голосе поинтересовался Сёя, решительно возвращаясь к неоконченному делу. — Ты обещала мисс Нисимии, что больше не будешь прогуливать учебу. Более того, даже первый семестр еще не подошел к концу!       На этот раз залилась краской уже полутораметровая Юзуру, заслуженно отчитанная порой и несуразным, но всё еще близким, а главное старшим другом, если уже не полноценным членом ее семьи.       — Это... в последний раз, — пообещала она, смутившись. — Мне просто очень хотелось составить вам с Сё компанию сегодня.       Итогом стараний начинающего цирюльника — его труд, всё же освободившись, более-менее достойно оценила и старшая Исида, — как и ожидалось, оказалась достаточно короткая стрижка, не уступающая в этом отношении даже той, которой Нисимия обладала еще зимой, во время церемонии Совершеннолетия. Главным, однако, в частности для Сёи, было то, что Сёко не осталась разочарована этим результатом. С усердием рубя пластом ладони по тыльной стороне запястья, она искренне его благодарила, словно одного ее ласкового взгляда взамен ему было недостаточно.       — Чую, мама будет в восторге. Когда-то ее мечта заключалась в том, чтобы мы обе выглядели именно так, — не унималась ее сестра, имитируя материнские грезы постепенно раскрывающейся, удаляющейся от виска вверх ладонью. — Ты вовремя остановился, Сёя.       Уже скоро все четверо — локальная традиция по случайности втянула в себя и Мияко — взаимно обменялись прощальными «рожками», иначе говоря, отогнули от скошенных набок кистей соседствующие средний и указательный пальцы, обнадеживающе гласящие «до встречи». Однако, расставаясь, с тем вместе они солидарно осознавали, что в наиболее торжественном свете им еще предстояло встретиться грядущим вечером.       Нисимии-сёстры ступили за порог, и близящийся к полудню день продолжился в салоне Исиды как ни в чём не бывало.       

***

             Только стоило семейному заведению наконец закрыться для посетителей, а знойному июньскому солнцу — скрыться за горизонтом, двадцатилетний Сёя, не теряя времени и не дожидаясь приглашения, сразу же поспешил по ту сторону реки, разграничивающей его небольшой город, — к многоэтажному дому, в котором находились апартаменты Нисимий. И Сёко с Юзуру, уже начинавшие волноваться, что праздничный ужин им придется готовить без него, не могли не обрадоваться долгожданному появлению Исиды.       Кто-то может сказать, что отсутствие обязательного «сюрприза», этого непредсказуемого и неотложного элемента, лишает заслуженного шарма тот главный праздник в жизни каждого, зовущийся днем рождения. Подобное убеждение имеет право существовать, но теряет всю свою силу, когда дело доходит до хорошо знакомой читателю тройки. В том и правда, что по какому-то судьбоносному совпадению никто из них троих уже не смог бы назвать «праздником» тот праздник, на благо которого они открыто не пожертвовали бы своих общих усилий.       Уложились друзья как раз к прибытию в квартиру обоих своих родителей, когда до заветной полуночи оставалось уже всего ничего. Просторному кухонному столу, пускай он и был всегда рассчитан на четверых, было несложно уместить на себе блюд и угощений свыше, чем на всю пятерку присутствовавших за ним в ту ночь. Да, может, двум дружески сплоченным семьям — по совершенно разным причинам — и не удалось собраться за ним в своих полных составах. Однако это нисколько не помешало тем Исидам и Нисимиям, которым последнее всё же удалось, в полноте насладиться следующими несколькими часами безудержного, но по-своему скромного, домашнего празднования.       Накануне полночного часа, как нетрудно предположить, и в прижившейся им всем бездверной кухне, и в широком, соединенном с балконом коридоре электрический свет был погашен, а последним неустраненным источником освещения остались четыре десятка разноцветных свеч, что поровну украшали два добротно испеченных торта, расположенных, как и Сёко с Сёей, по противоположные стороны стола. Спустя короткое время и их слабые огоньки встретили похожую судьбу, будучи одновременно задуты парнем и девушкой, одинаково виновными в происходящем торжестве и к тому моменту уже окончательно, бесспорно совершеннолетними.       Следующие за этим пятнадцать минут младший Исида изо всех сил не давался шуточным подстрекательствам собственной матери, до последнего отказываясь от законно предложенной ему стопки саке . Однако делал он это до тех только пор, пока к своему же удивлению не увидал, с какой решительной смелостью запрокинула свою чашку вторая именинница, сидевшая прямо напротив него. Ее младшая сестра, впечатлившись только что произошедшим, не смогла сдержать аплодисментов. Слегка покраснев, Сёко в очередной раз невольно продемонстрировала всем одну из своих непонятных, диковинных гримас, рождение которых на ее прелестном лице всегда было вызвано каким-нибудь новым, не знакомым ей до этого ощущением.       Точно в таком же духе за столом незаметно пролетел еще один час с лишним. В какой-то момент Сёя вежливо отлучился в туалет, ненадолго покидая остальных на оживленной беседами кухне. Когда же, быстро покончив с естественной нуждой, он вышел наружу, нечто совершенно неожиданное застало его врасплох. Узкий неосвещенный проход в коридор из поворота к уборной ему преграждала фигура Яэко Нисимии, всё еще одинокой матери обеих Сёко и Юзуру. Даже в настолько торжественный день ее не стриженные с января каштановые волосы — точно такие же, как и у старшей дочери, — были аккуратно заплетены в хвост, что уже в одиночку многое говорило о ее характере. На ее зачастую бесстрастном, уже щедро усыпанном морщинами зрелом лице всё время, что он мог помнить, царствовало достаточно суровое, строгое и скупое на сентименты выражение. Оно же пребывало на нем и сейчас, и юноша уже готов был поверить, что мисс Нисимия пришла попросту занять за ним очередь известно-куда. Но ее настоящие намерения сразу выдала какая-то повисшая неразрешенность в изменившемся, более не апатичном взгляде, заметная ему даже в относительной темноте: мать его бывшей одноклассницы без сомнений уединилась с ним для того, чтобы передать что-то важное. Хоть он и догадывался о самом факте, парень был совершенно беден на предположения о том, что именно.       — Сёя, — обратившись к нему неформально, она тут же сообщила имениннику еще больший повод для волнения, — у тебя, должно быть, есть лишняя минута? Мне нужно поговорить с тобой.       Не двигаясь с места, тот судорожно проглотил застрявший в горле ком.       — Еще каких-нибудь два ничтожных года назад, — предельно серьезным тоном начала она, заметив, что парень не возражал, — я ни за что бы в жизни не поверила, что когда-нибудь скажу тебе такое... Даже сама мысль об этом показалась бы мне тогда крайне абсурдной и оскорбительной. Но как бы мне ни казалось в то время, сейчас это является чистейшей правдой: нет никого, кто мог бы заменить для Сёко тебя, Исида, никого, в чьи руки я еще могла бы с таким же спокойствием доверить ее сохранность и будущее. И поэтому я хочу, чтобы ты кое-что пообещал мне.       Уже прямо сейчас он понимал, что рано или поздно глубоко задумается над ее словами, много раз еще успеет тайно усомниться в том, что достоин на самом деле сказанного мисс Нисимией.       Но также прямо сейчас последние слова матери Сёко, наперекор всему сомнению и жалости, пробудили в нём не знакомой ему до этого ответственности, которая, несмотря на это, уже показалась ему в разы важнее всех его самоуничижительных порывов. Еще не успев даже выслушать женщину, он чувствовал, что уже был готов сделать всё то, о чем она собиралась его попросить, абсолютно ничего взамен не ожидая.       — И что же, конкретно?..       — Что больше никогда никому не дашь мою дочь в обиду, — может, в глубине души она и понимала, что парень и без того не намерен был поступать хоть сколько-то иначе. Но всё же Яэко впервые представилась возможность обсудить это с ним серьезно, — что будешь заботишься о ее счастье как о своем собственном, кем бы ты ни стал для нее... Честно, я догадываюсь, что ты давно уже стал разбираться в этом гораздо лучше моего — я не имею права хоть капли сомневаться в том, что ты делаешь. Уверь только меня в том, что продолжишь делать это и впредь. Всегда. До самой смерти, Сёя.       — Я обещаю, — поклялся он без колебаний, чем стал совершенно на себя непохож.       Женщина средних лет сделала шаг вперёд и окончательно поразила юношу, тесно обняв его. Их примерно одинаковый рост позволил этому произойти без помех. Подобное случилось с Сёей первый раз в его жизни.       — С днем рождения, — прибавила она рядом с его ухом всё таким же бесчувственным, но уже втайне исполненным удовлетворения голосом. Яэко отстранилась от него так нехотя и нескоро, будто обнимала собственного сына.       Словно не произошло ничего особенного, они молча вернулись к столу, и праздничный ужин продлился еще примерно с полтора часа. В один момент обе матери были уже достаточно румяны от распитого алкоголя, чтобы решиться продолжить празднование наедине; похоже, что правда не существует в мире душевного родства крепче, чем то между двумя брошенными женщинами. Когда часы показывали уже почти три утра, Мияко и Яэко неуклюже обули туфли в тесной прихожей, а затем, прихватив с собой оставшиеся бутылки и невнятно развитавшись с детьми до зари, направились за дверь.       — Вам двоим тоже стоит прогуляться, — почти сразу же обратилась к парню Юзуру. — Не сидеть же здесь до самого утра.       — Ты думаешь?.. — засомневался он.       Девочка подростковых лет улыбнулась:       — Еще бы. К тому же, мисс Исида с мамой очень вряд ли направляются обратно в салон, а значит дома у тебя, по крайней мере, до рассвета не будет ни души. Так удобно, тебе не кажется?       — И... ч-что с того?.. — ответил он с притворным непониманием. Стоя рядом с ними, Сёко глуповато хлопала глазами. Младшая сестра внезапно повернулась к ней, держа на готове руки.       “Сёя говорит, что хотел бы пригласить тебя к себе домой на остаток ночи, — под углом сомкнув ладони, она сложила из них треугольную «крышу». — Как тебе идея?”       Вздохнув, Исида смирился. Частенько в такие моменты он был даже благодарен смекалистой школьнице, всегда претворяющей в действительность то, на что у него самого пока не хватало духу.       Девушка метнула смущенный взгляд к другу, а потом обратно к сестре.       “А ты не хотела бы пойти с нами?”       Она покачала головой.       “Мне даже на улице нельзя находиться в такой поздний час. А вам двоим, с обратной стороны, как раз самое время начинать пользоваться преимуществами взрослой жизни”.       Еще немного они нерешительно простояли на месте.       “Ну, чего же вы ждете? У вас ведь дни рождения, а не у меня!”       Двадцатилетние друзья последовали настойчивым указаниям Юзуру и по прошествии нескольких минут уже очутились на безлюдной улице родного Огаки. Сёко Нисимия, чего еще не было сказано, уже с вечера шестого числа была одета в свою парадную юкату , — может, и не единственную, имевшуюся у нее, но безусловно наиболее любимую. В ней же она встретила и мамин день рождения почти два года назад, и явилась на школьное воссоединение в прошедшем январе. От полов до пояса традиционное одеяние, идеально подходившее для прогулки теплой июньской ночью, украшали белые и нежно-розовые цветы мадагаскарского барвинка́ — не самого типичного растения, за которым глухая девушка втайне от всех так старательно ухаживала еще в шестом классе средней школы.       Исида же, особенно в сравнении с ней, выглядел до ужаса тривиально: он шел по улице в том, во что был одет всегда — вряд ли стоит повторяться. Лишь тогда, когда они добрались до первого пересекающего реку мостика, он наконец заметил, что уже какое-то время сжимал в руке хрупкую кисть шедшей чуть позади спутницы. Происходило это всегда как-то само собой, словно по волшебству, и ощущалось не менее естественно, чем если бы юноша держал за руку свою кроху-племянницу. Никто из них двоих никогда не решался чем-то это комментировать: слова, как и жесты, оказались бы здесь излишни.       Желтым изогнутым клыком в одинаково безоблачном и беззвездном небе был подвешен месяц убывающей луны; Сёко не могла даже взглянуть на него, не припоминая каждый раз неудобного случая, который так хорошо нам всем известен. А Сёя, ведя ту по мостовому тротуару, наоборот, стремил взгляд прямиком в черную воду по ту сторону перил, дрожавшую в искусственном свете редких фонарей. В ту самую Суимон, петляющую меж городскими кварталами, падение в которую однажды чуть не лишило его жизни.       Из вишнёвой аллеи на том берегу нежданно раздался хулигански громкий, пьяный смех. Увидев, как Исида отреагировал на что-то настороженным поворотом головы в сторону, Нисимия подскочила к нему еще ближе и вцепилась в его правую кисть уже обеими руками.       “Тебе страшно?” — на секунду отняв правую руку из ее неслабой хватки, он пару раз поскреб развернутую ладонь подушечками поочередно меняющихся пальцев, на ходу спрашивая у подруги, пожалуй, довольно очевидное.       “Немного, — смутилась она, подуспокоившись и поднеся к щеке почти соприкасающиеся подушечки большого и указательного пальцев. — Но с тобой я чувствую себя гораздо безопаснее”.       Пока они шли, Сёя всё не прекращал размышлять об обещании, которое сделал матери Сёко около двух часов назад. Он ни в коем случае не жалел, что сделал его, и до сих пор относился к обещанному ей, как к долгу и обязанности превыше его собственных нужд. Однако никуда не подевавшаяся, самовнушенная еще позавчерашним вечером идея о недостойности, это вредоносное сомнение в том, что Яэко сделала правильный выбор, множились в его сознании плющом и не давали о себе забыть.       Совсем скоро бывшие одноклассники прибыли к дверям дремлющей всеми окнами парикмахерской — отсутствие за ними света говорило о том, что их разгулявшихся мам в самом деле не было внутри. Открыв вход собственными ключами, Сёя пустил внутрь подругу, переступил порог сам и затворил прозрачную дверь обратно. Вместо того чтобы сразу включить в одной из комнат освещение, он быстро и находчиво нащупал в кухонной темноте спичечный коробок, пока девушка ждала у входа в главном зале салона. Спустя несколько не очень удачных попыток парень зажег наконец одну из ароматических свечей, расчетливо подаренных ему — им, по ее словам, — юной Юзуру, и, возвратясь назад, без слов, лишь направляя ее легонько приложенной между лопаток рукой, провел Сёко по лестнице на второй этаж.       Очутившись на чердаке, Нисимия тут же с каким-то торжественным потрясением остановилась, чтобы окинуть взглядом весь его слабо освещенный интерьер. Поставив подсвечник на низенький стол, Сёя повернулся к ней сперва в некотором недоумении, но после осенённо прошептал:       — Ну конечно же...       “Ты ведь никогда до этого не была в моей комнате, правда?..” — удостоверился он уже при помощи рук, и получил в ответ отрицательное — будто то могло стать в каком-либо контексте положительным — мотание головой.       “Добро пожаловать тогда, — его раскрытые ладони доходчиво переместились от одного бока к другому, глася то же самое. — Можешь располагаться, где хочешь. Чувствуй себя как дома”.       Сёя приземлился, вежливо скрещивая ноги, на один из валявшихся около столика дзабутонов . Последовав его примеру, Сёко присела не так далеко от парня на самый край единственного в комнате футона, застеленного наскоро и крайне небрежно. Какое-то время еще они просидели молча и неподвижно, взирая то друг на друга, то по сторонам; Нисимия успела окончательно привыкнуть к небогатому окружению. Подрагивая на обуглившемся конце фитиля, небольшое пламя продолжало излучать тусклый свет, а тающий от его тепла парафин — насыщать воздух между ними приятным запахом катара́нтуса розового — Сёя, как оказалось, был не настолько невнимателен к мелким деталям, каким мог показаться. Решив наконец-то завладеть ее вниманием, он осторожно тронул девушку за плечо.       “Когда лето кончится, ты планируешь продолжить регулярно ездить в Токио?”       “Я... еще не уверена”, — в комнате было ровно столько света, сколько могло понадобиться, чтобы движения их кистей всё еще оставались читаемы.       “Ты непрерывно жила и училась там уже больше, чем на протяжении года, — юноша изо всех сил старался звучать и выглядеть как можно менее неравнодушно и как можно более рассудительно. — Разве есть что-то, чему тебя так же хорошо не смогла бы обучить здесь, в Огаки, моя мама?..” — припомнив вдруг, чем закончился последний раз, когда он попытался настолько же настойчиво обсудить с ней эту тему, Сёя на мгновение попридержал разошедшиеся руки и было приготовился уже быть наказан за повторение ошибки.       Но вместо того, чтобы хоть на грош возмутиться, Сёко снова до ужаса тихо рассмеялась, зажмурив свои карие глаза, — так, как смеются обычно очень скромные и стеснительные дети.       “Ты правда так сильно не хочешь, чтобы я опять уезжала?” — спросила она. Сёя неожиданно покраснел, не находя ничего в ответ.       Полтора года назад легкомысленный максимализм еще тянул Сёко к шумному быту беспощадно людного и небезопасного мегаполиса. Именно поэтому в тот зимний день оправданное, но излишнее беспокойство друга так сильно задело ее. Однако прошло уже много времени, ее находчивая страсть к испытаниям непредсказуемой жизни теперь заметно утихла — девушке хотелось совершенно обратного.       “Предположим, я доучусь на парикмахера тут, приобрету лицензию на тех же курсах, что и ты...” — не докончила она, призадумавшись.       “Первое время ты могла бы работать в салоне моей матери, как и я. Почему бы и нет? Стажеры ведь никогда долго не задерживались у нее, а значит для тебя здесь всегда найдется вакантное место. Да и пара рабочих рук никогда не оказалась бы в ее парикмахерской лишней, а у тебя, к тому же, появилось бы много возможности для практики. А уже потом, быть может, если бы захотела... ты могла бы остаться тут, с нами, насовсем. Но это тебе уже, конечно, решать самой”.       “Надо же, — не без улыбки Нисимия вознесла обе свернутые кисти чуть выше обычного, пару раз одновременно сомкнув указательные пальцы с большими, — я ведь собиралась предложить точно то же самое”.       Давно привыкший уже к частоте подобных совпадений, Исида повеселел вместе с ней.       “Я не могу ручаться за то, что решу в будущем, — продолжила она, — но, как минимум, ближайшие год или два ты можешь быть уверен, что я не уеду из города... Осталось только сообщить об этом девушкам”.       “Я думаю, что они, — нетрудно было понять, о ком она, — с пониманием отнесутся к твоему решению”.       “Ты прав, вряд ли Миёко и Наока сильно расстроятся, если я стану навещать их реже или даже останусь здесь насовсем. Особенно вторая...”       Пространство чердака вновь ненадолго оживилось смехом, на этот раз уже двугласным.       “Тем более, всё то время, пока училась, я особо и не помогала им двоим ни с чем, кроме примерок и...”       “Фотосессий?..” — не выдержал Сёя длинной паузы, о чём сразу же пожалел.       “Откуда ты знаешь?” — Сёко вопросительно описала в воздухе кружок указательным пальцем. Парень тут же замешкался, но осознал, что обходного варианта у него уже не было.       “Я думаю, тебе стоит обсудить это... с Уэно. Я имею в виду, то, как она распоряжается твоими фотографиями”.       “Какими именно?” — продолжала недоумевать Нисимия, но совсем недолго. Когда внезапное осознание наконец сразило ее, выражением ее лица на миг овладел самый неловкий из ступоров.       “Она... прислала их... тебе?..” — девушка пристыженно опустила взгляд. Еще прежде, чем парень успел виновато кивнуть, руки его подруги, видимо, не совсем согласовав следующее с понуренной вниз головой, спросили:       “Они тебе понравились?”       Опомнившись и мгновенно залившись краской, она оторвала глаза от деревянного пола и замахала теми же беспризорными руками перед собой, точно в попытке отменить уже сказанное. Сёко, однако, опоздала: побоявшись соврать, в ответ на этот вопрос парень, приятно ее изумляя, кивнул еще более виновато, чем собирался до этого.       Ненадолго между ними повисла предельно неловкая пауза. Когда взаимное возбуждение, навеянное сложившейся ситуацией, подутихло, к бывшим одноклассникам наконец вернулась способность разговаривать.       “Она же не показывала их кому-то, кроме тебя?..”       “Я уверен, что нет...” — на самом деле, он, скорее, надеялся на это.       “Слава богу, — улыбнулась Сёко. — Думаю, тогда мне и не стоит вовсе обсуждать это с ней”.       “Ты действительно не в обиде на нее за то, что она сделала?” — не мог поверить юноша.       “Нисколько”, — резво метнула головой девушка.       Растерявшемуся Сёе не терпелось переменить тему, но он почему-то опять сделал с этим не самый удачный выбор:       “Как Уэно... относится к тебе сейчас?”       “Так же, как и ко всем остальным, — Сёко старалась не подать виду, что говорить об этом ей до сих пор было не очень комфортно. — Она всё еще крайне упряма, изворотлива и хитра — прямо как кошка. Но, хотя бы год пожив с ней вместе, кто угодно невольно научился бы мириться с ее характером”.       “Помнишь, позавчера я говорил, что провел ее до поезда в Гифу тем же утром? На мой взгляд, она не поменялась ни капли. Только подросла и одеваться стала приличнее”.       “Мы ведь с Миё тоже толком... — Нисимия отчего-то запнулась, рассеянно столкнув кисть с кистью, — особо не изменились со школы”.       Сёко слегка переменилась в лице, и он понимал, почему. Из-за новой короткой прически ее плотно прижатые к голове уши больше не прятались под покровом волос и всё время оставались на виду; внутри и вокруг левого, как всегда, компактно располагался слуховой аппарат тёмно-алого окраса — правое уже пару последних лет оставалось абсолютно нагим и пустым, выглядело, по сравнению с левым, безнадежно и беззащитно, а его крохотная мочка была пожизненно «украшена» пятном еле заметного, но всё же присутствующего бордового шрама. Частично неизлечимой девушке нетрудно было услыхать вдалеке хлопо́к мощного взрыва или рев приближающегося урагана, цунами, землетрясения... Но это было единственным, чем существующая медицина могла поспособствовать ее последнему до сих пор работавшему уху. Может, вины Исиды в этом было отнюдь и не так много. Но уверенности в том, что она так или иначе была, всегда хватало ему для того, чтобы любую свою ночь в один миг превратить в бессонную.       Сегодня они наконец исполнили то обещание, которое дали друг другу еще два года тому назад, — Сёя, казалось бы, должен был быть обрадован этим — и он хотел и старался быть обрадован этим, — но злокачественное что-то, которого он сам до конца не понимал, всё никак того не дозволяло. Он сам не понимал, почему какая-то его часть, какой-то бессмертный совестный укор никак не могли достичь согласия с тем человеком, которого он представлял из себя сейчас и хотел продолжать представлять, которого видели в нём знакомые и уже почти родные люди. Почему, даже несмотря на всё это, он так сильно хотел произнести слова, что вертелись у него сейчас на языке.       “Возможно ли то, — вдруг начал юноша с медленного, членораздельного сочетания жестов, не отрывая глаз от незажившей ушной мочки, — что одно из твоих ушей начало полностью терять слух как раз из-за того, что я оставил тебе в детстве этот шрам? Пожалуйста, ответь честно”.       Состояние девушки окончательно пошатнулось. Было заметно, что она вновь изо всех сил постаралась изобразить на лице хорошо знакомую ему, беззаботную фасадную улыбку, косвенно уверить его в том, что давно уже примирилась с ним и его былыми поступками. Но, как бы Сёко того ни хотела, трясущиеся ладони ее никак не могли сложиться в слова, а судорожно дрожащие губы — согнуться фальшивой дугой. Несдержанные слезы — те, по видимому, что она не успела выплакать еще тогда, — неожиданно резко намочили ее веки и почти сразу же покатились по побледневшим, уже подавно не румяным щекам крупными не прекращающимися каплями.       Сёя с малой вероятностью когда-либо относился к себе так же отвратительно, как в этот момент. Когда-то он пообещал себе, что больше никогда не потерпит ее плача, что больше всего на свете будет добиваться того, чтобы Сёко смогла наконец-то полюбить себя. И хотя тот Сёя, который был ответственен за ее теперешние слезы, являлся совершенно другим человеком, текущий всё еще, к горю для себя, разделял с ним одно тело и одно тягостное, в плохом смысле незабываемое прошлое.       — Мье быо так бойно... Я... е могва поять... — внезапно вырвался изо рта Нисимии ее настоящий, всегда стыдливо неволящийся в горле голос, что могло означать только высшую степень ее отчаяния. Всё еще довольно гнусавый, сильно напоминающий нескладный лепет ребенка, он был именно таким, каким Исида запомнил его и в первый, и в последний раз, когда слышал.       Этот жалобный плач не был конкретно озлоблен против него — не был уже и самоненавистным криком, который издавала душа девушки. Он не имел никакой негативной окраски, за ним не стояло желания кого бы то ни было обвинить. Плач Сёко являлся всего лишь беспомощным и обреченным отпором жизненной несправедливости, в которой каждый человек в мире неумышленно играл свою роль ежедневно.       Одна половина сознания Сёи, чего нельзя не назвать постыдным, всё еще была готова выбрать бездействие, уклониться от той роли, которую все вокруг уже давно считали для него подходящей и по праву заслуженной, и поступить так лишь из трусливого опасения сделать только хуже, чем он уже сделал. Иными словами, нарушить клятву, не так давно данную мисс Нисимии.       Но вторая была уверена, что Сёя услышал уже предостаточно невинного плача подруги, увидел достаточно слез на ее очаровательном лице. Что за этим самым моментом его неминуемо поджидало не что иное, как очередное «испытание храбрости». Самое сложное, значимое и поворотное в его жизни «испытание храбрости».       Беспамятно вскочив с дзабутона на корточки и устремившись в сторону Сёко, Сёя даже не заметил, как маневром собственной руки по случайности задул и без того слабевшее пламя ароматической свечи на столе. В следующее же мгновение уже в полной темноте он бесстыдно продел свои длинные руки ей под мышками и заключил Сёко в объятия так крепко, как только мог, насильно прижимая немощную девушку к себе до тех пор, пока ее подросшая грудь полностью не расплющилась об его плоское, хилое туловище.       Сцепившись кольцом у нее за спиной, ладони парня зажгли экран мобильного телефона, вовремя выхваченного из кармана, открыли на нём меню мессенджера и не теряя времени принялись печатать с наибольшей скоростью, с которой только могли это делать. Сёко тем временем, зарывшись в его плечо и ничего не подозревая о том, что он теперь делал, продолжала приду́шенно всхлипывать и что-то неразборчиво мямлить. Спустя минуту ее мобильник, спрятанный под поясом юкаты, звонко оповестил их двоих о пришедшем сообщении. Истерическое состояние Нисимии к этому моменту уже почти себя изжило, и чуть ниже перед собой Сёя уловил в непроглядной тьме суетливое копошение. Не переставшими дрожать руками Сёко включила свой телефон и временно отстранилась от его плеча.       “Я ненавидел себя、Сёко。И、как недавно выяснил、никогда не переставал делать это даже втайне от себя самого。Вскоре после того、как ты перевелась из шестого класса、я пришел к выводу、что наш мир стал бы в разы лучше、никогда не рождайся в нём людей、подобных мне: пренебрегающих чувствами и слабостями других、отказывающихся прислушиваться к чужим голосам и слишком поздно осознающих собственную жестокость。       Я знаю、что ни разу не рассказывал тебе об этом、но в последнем классе старшей школы、буквально в тот же день、что разыскал тебя в МЦСУ 、ー пятнадцатого апреля ー я собирался совершить самоубийство。Я планировал сделать это уже долгое время: заранее выбрал точную дату、рассчитался со всеми、кому был чем-то обязан、и уже был готов в последний раз ≪испытать храбрость≫、спрыгнув с моста、который расположен на выезде из города、прямиком в реку Иби… Единственное、что остановило меня в тот день、ー это неожиданный итог моей с тобой встречи。Ты могла не знать этого、но прямо сейчас я жив исключительно благодаря тебе、Сёко、благодаря твоему нечеловеческому、неправдоподобному милосердию ー благодаря ему я стал тем、кем являюсь сейчас。Я никогда не забуду、как ты отнеслась ко мне。Ты простила меня тогда так мгновенно и безвозмездно、будто я вовсе и не превращал твоей жизни в кошмар、с такой легкостью、с какой не прощают、кажется、даже ангелы。Уже скоро моя жизнь обрела новый смысл: изо всех сил добиваться того、чтобы ты снова могла полюбить себя、чтобы больше никогда не ощущала себя виновной в несчастьях окружающих。С тех самых пор я принял решение、что до конца своих дней буду компенсировать тебе этот навсегда утраченный год счастливого детства、мало по малу расплачиваться за него приятными мелочами и заботливыми поступками、не смея отказать тебе ни в чём。       Всего год с лишним назад ты напрямую пообещала ≪помочь мне жить≫、хотя на самом деле、сама того не осознавая、делала это уже долгое время。Теперь я не совру、если скажу、что предназначение всего моего существования сводится только к тебе одной。Ты и твоё счастье необходимы мне、как воздух、и я могу только мечтать о том、чтобы быть настолько же необходим тебе。Проще говоря、ты ー единственный смысл моей жизни、Сёко”, — прочла она с крохотного экрана те многочисленные слова, которые он попросту ни за что бы не успел, а быть может, не смог и не решился бы сказать ей в данный момент посредством жестов. Заметно успокоившись и утерев слезы со щек, она бесстрашно встретилась взглядом с бывшим одноклассником. Их глаза уже успели достаточно привыкнуть к темноте, чтобы кое-как распознавать в ней отдельные силуэты.       “Если это всё правда так, то, пожалуйста, догадайся всё-таки, что́ я пыталась сказать тебе тогда на мосту, когда тебе показалось, что я говорила о луне”, — света той самой луны, проникавшего сквозь незашторенное окно, вместе с искусственным свечением включенных смартфонов едва хватало Сёе для узнавания форм, которые принимали ее кисти.       “Честно, я... догадался об этом уже довольно давно, — сказать, что его ответ был неожиданным — не сказать ничего. — Когда всё-таки задумался о том, для чего тебе могло понадобиться так внезапно обновить свой внеший вид, поведение... до меня дошло”.       “Но тогда... почему... — лицо Сёко опять приняло расстроенное, непонимающее выражение. — Почему ты до сих пор не сказал мне ничего?..”       Исида вздохнул. Разумеется, она не слышала, как воздух устало покидал его ноздри. Однако смогла догадаться об этом по его закрывшимся на мгновение глазам и почти незаметно качнувшемуся туловищу.       “Я понимаю, что ты, может, давно уже не злишься на меня за содеянные в прошлом ошибки, если хоть когда-то вообще злилась, и воспринимаешь меня как равного себе, ничуть не менее полноценного человека. Но, мне кажется, что́ бы я ни делал, у меня никогда не получится заставить самого себя до конца поверить в это. Какая-то упрямая часть меня до сих пор ни за что не призна́ет того, что я достоин быть... любим тобой. Или кем-либо другим в этом мире. Я понимаю, какие слова ты так долго желала услышать от меня в ответ. Но я давно убедил себя, что не имею права произносить их вслух и показывать руками, не имею права даже надеяться стать к тебе ближе, чем я уже есть...”       Теперь же то, что было изображено на лике Сёко, граничило, скорее, с раздражением. Она негромко усмехнулась с тоскливой обидой.       “Тебе необязательно было выдумывать всё это, ты знаешь?.. Меня устроил бы любой ответ, будь он честным, — парень попытался в несвязной спешке доказать ей, что она была не права, но Сёко не придала этому значения, снова норовя впасть в отчаяние: — Мне в самом деле не стоило попусту ждать от тебя взаимности в ответ. Хоть и обязан мне стольким многим, ты никогда в жизни, даже гипотетически, не воспринимал меня больше, чем за подругу, правда?.. С другой стороны, как же не понять тебя: если кто-то из нас и не достоин любви другого, то кто это, как не я? Будучи той недееспособной, беспомощной обузой, которой являюсь, я принесла бы тебе гораздо больше проблем, чем счастья, — я попросту не стою того, ведь так ты думаешь?.. Я знаю, ты всегда считал меня нелюдимой и странной, а перестал говорить об этом только из приличия и чувства вины. Ты говоришь, что «не ровня» мне, но по правде это я «не ровня» тебе: ты ни за что не стал бы встречаться с девушкой, которая, на твой взгляд, даже не сумела бы позаботиться о себе сама, с той, наконец, чей настоящий голос ты действительно не можешь терпеть...” — только стоило ей свернуть ладонь кольцом напротив горла, под конец упоминая «голос», как Сёя практически в тот же момент без предупреждения вцепился в ее запястье и в исступлении замотал перед ней своей головой, силой прерывая «речь» собеседницы, слегка испуганной его поступком.       “Прости, прости меня! — кольцеобразная кисть парня раз за разом без пощады врезалась в его лоб, немо восклицая. — Мне никогда не следовало... Нет, я никогда не хотел иметь в виду того, с чем согласился в тот самый день. В твоем голосе нет ничего, что отталкивало бы меня, — совсем наоборот, мне... Я уже долго не мог найти подходящего момента, чтобы сказать это. Я был бы безумно рад, чаще используй ты его, свой натуральный голос, вместо жестов, хотя бы наедине со мной”.       “Почему?..” — освободив свое запястье из его безжалостной хватки, Сёко, слегка сбитая с толку, направила в сторону собеседника указательный палец, а второй рукой накрыла сверху тыльную сторону ладони первой.       “Так мне было бы намного легче привыкнуть к нему, чтобы ты и со мной впредь могла разговаривать так, как тебе покажется удобней всего, — как ты разговариваешь с Юзуру и Сахарой, например. Почему-то я был уверен, что это сделает твое пребывание рядом со мной намного более комфортным и естественным; скоро мы могли бы даже начать ходить вместе в караоке, как вы с... — заметив, с каким трогательным раскаянием в снова прослезившихся глазах она внимала его «словам», Сёя на секунду остановился. — Поверь мне, пожалуйста, я, честно, предложил бы это и раньше, если бы мне представилась возможность. Просто ты почти всё время была в отъезде, а писать такое в электронном сообщении... казалось неправильным”.       Сёко потупила перед ним виноватый взгляд.       “Я только сейчас осознала, сколько лишнего и глупо преувеличенного уже успела тебе сказать. Мне правда теперь так стыд...” — не позволив ей закончить, парень по какой-то причине вдруг опять стиснул в своих руках ее ладони и медленно опустил их вниз, прижав к полам юкаты. В очередной раз пальцы его правой кисти замкнулись в окружность и таким образом Сёя прижал их прямо к своему кадыку.       “Голосом”.       Скажи это им, Сёко.       Юная, — что с этого дня уже было спорно, — слабослышащая девушка не забыла, что хотела ему сказать. Скорее, она забыла всё остальное: забыла на миг, как придавать своим словам форму или звучание. Это было нестрашно, учитывая, что она больше не была уверена в том, что всех существующих форм и звучаний было бы достаточно для сообщения заветного ей отныне. Она давно уже хотела и даже много раз пыталась сказать ему это раньше, однако ни одна из ее попыток еще не увенчалась заметным успехом, ни одно из использованных средств еще не доказало своей доходчивости. Теперь же, когда средства и подавно были у нее на исходе, она могла воспользоваться только последним, что осталось у нее на уме: решиться на отчаянный, необдуманный риск, идущий вразрез с ее скромным, стеснительным характером. Наконец воплотить в реальность то, о чём почти каждый раз недосягаемо мечтала, погружаясь в сон.       Рывком подавшись вперёд, Нисимия почти всем своим хрупким телом неожиданно повисла у ровесника на шее. Запросто перевешенный, он поверженно повалился на спину, удобно приземляясь затылком обратно на поверхность дзабутона. Еще прежде, чем Сёя успел что-то сказать, подумать о чём-то или хотя бы отворить зажмуренные глаза, его губы ни с того ни с сего обволокло доселе незнакомым ему теплом, в меру влажным и несравнимо мягким.       Не спеша размыкая прорези век, он встретился взором с чуть прищуренными, забвенно прикрытыми карими очами своей ровесницы. Еще ни разу Исиде младшему не доводилось наблюдать их в такой тесной близости. Уже только тогда, когда Сёя осознал всю реальность происходящего, румяно налились кровью скулы его щек.       Отстранившись от него всего на мимолетное мгновение, Сёко судорожно глотнула воздуха и вновь примкнула к устам юноши своим полунемым, неловко размыкавшимся с непривычки ртом, на этот раз уже не так упрямо и небрежно. Она продолжала делать это почти без остановки, словно расплачивалась за каждую упущенную до этого возможность поцеловать его. В один момент парень наконец был вынужден зашевелить собственными губами в ответ, поначалу робко и не умело, но становясь смелее с каждым волнующим слиянием ее рта со своим. Какое-то время кончики их языков, неизбежно ударяясь друг об дружку, боязливо отступали назад за порог зубов, пока их хозяева окончательно не привыкли к бодрящему мокрому ощущению и не позволили тем каждый раз сплетаться в страстной, но потому и бессмысленной схватке — в горячем и порой причмокивающе звучном бесцельном поединке без победителя и проигравшего.       Когда путем сугубо интуитивного, безмолвного согласия парень и девушка взяли перерыв от обезвоживающей ласки устами, покрывая друг друга теплым, душным паром одинаково учащённых дыханий, Сёко временно отдалилась от его блаженно порозовевшего лица, не полностью выпрямляя спину. Бёдра совершеннолетней девушки были комфортно расположены поверх живота юноши, прикрытого смятой майкой. Увлеченный и потерянный в интимном процессе, Сёя не уловил точного момента, когда обе его ладони успели беспризорно проникнуть под плотную оболочку ее юкаты, принявшись несознательно поглаживать стройную талию его подруги сквозь тонкую ткань нательного дзюбана .       Не первый раз за эту ночь их взгляды многозначительно повстречались. Нисимия очень надеялась, что истребила в своем уже несколько лет как возлюбленном последние остатки самовнушенных сомнений, но на всякий случай, чтобы избежать недоразумений, решила всё же убедить его еще раз: она, в конце концов, могла делать это сколько и как пожелала бы:       — Я пвощяю чебя, Щоя. Навщегда.       “Я прощаю тебя”, — добавила она руками, придавая форму своему голосу.       Именно эти, казалось бы, довольно простые слова, произнесённые и прожестикулированные ею с такой бескомпромиссной заключительной однозначностью, были тем, что окончательно и мгновенно сместило с его плеч невидимый груз многолетней вины, освободило его душу от удушающей тяжести. В кои-то веки Сёя слышал настоящий голос Сёко, и этот голос говорил ему, что прошлое больше не имеет в его судьбе определяющего значения. Способный слышать его напрямую, совершеннолетний парень был отныне навсегда избавлен от любых сомнений. Он наконец-то был свободен: свободен не только втайне чувствовать, но и открыто быть честным с другими и самим собой.       Фраза из трех слов, которую Сёко без труда прочла по его расцелованным губам и которую никак физически не могла услышать, казалось, прозвучала откуда-то издалека, из-за непреодолимых пределов ее бесконечно тихого сознания, и прошлась по его просторам повторяющимся эхом. Три этих слова донеслись до ушей немыслимо счастливой девушки беззвучным шепотом — неотчетливой тенью настоящего, недосягаемого для нее голоса Сёи Исиды. Если бы когда-нибудь ей сказочным образом представилась возможность выбрать три единственных слова, звучание которых она смогла бы еще раз, в самый последний раз услышать, ее выбор оказался бы уже предопределен.       Я прощаю себя.