Просто вас больше

      Небо над головой настолько черное, что затягивает, поглощает в себя одним только своим видом — величественным и непоколебимым, рассыпающим мурашки по коже. Как бесконечное бархатное полотно с тысячами или, скорее даже, миллиардами звезд, кажущимися ничтожно маленькими с крыши Пляжа, оно накрывает всех обитателей Пограничья собой, скрывает их от ужасов дня и позволяет зализать раны в каком-нибудь укромном углу, до которого еще не добрались парни с винтовками наперевес. Внизу, там, куда Чишия предпочитает не спускаться без особой на то необходимости, громко играет музыка, смеются люди, плещется вода привычно остывающего к вечеру бассейна. Но на крыше, такой далекой, скрытой от лишних глаз и погруженной в естественный мрак, — это все лишь отголоски фальшивой жизни, которую эти люди себе построили, надеясь поверить в столь жалкий самообман.       Наблюдая за диском луны, отбрасывающем свет на черепицу, Шунтаро вставляет в уши наушники, провод от которых неподключенным валяется в кармане кофты. Все, что ему необходимо этой похожей на все прочие ночью — тишина. Звенящая в ушах и погружающая в собственные, не всегда приятные мысли. Тишина, от которой все здесь так пытаются убежать, лишь бы не думать об окружающем и не искать объяснений. Тишина — верная спутница Чишии, его самая давняя подруга.       Она преследовала его по пятам, прицепившись к туфлям, словно тень, пока он неторопливо шагал по выбеленным до тошноты стенам больницы, пряча глаза за осветленными прядями и стараясь не пересекаться лишний раз взглядом с желающими поболтать о пациентах медсестрами. Она, будто сирена, напевала ему на ухо, когда Чишия изучал безжизненные дороги когда-то шумного и кишащего людьми района Сибуи, что теперь лишь медленно зарастает, погружаясь в вечный сон. Именно тишина была рядом, преподнося Шунтаро мысли о Пограничье, подобно официанту с серебряным подносом, в котором можно разглядеть собственное отражение. Думая о причинах своего пребывания здесь, Чишия ни раз возвращался к себе, к ценности собственной жизни.       Все это — совсем не похоже на сон. Даже на кошмар не сильно-то смахивает.       Люди здесь совершенно реальные: со своими грехами и разнообразными качествами, со своими секретами и мечтами, оставшимися где-то по ту сторону. Здесь каждый сам отвечает за свои поступки, за жизни тех людей, которых он убил, пускай и зачастую косвенно. В Пограничье люди сходят с ума от одного только факта, что им предоставили выбор, возможность распоряжаться жизнями и решать исход судьбы; теряют рассудок, потому что отклонились от когда-то намеченного плана на жизнь и потому что не знают, как жить вне своих офисов и защищенных системой домов. Это все вышедший из-под контроля социальный эксперимент, выворачивающий людей наизнанку и выставляющий напоказ всю их гниль, спрятанную за красивыми телами и лицами.       Только вот и правдой это быть не может, ведь мир, в который их закинуло без их на то воли, работает по совершенно другим правилам, нежели «реальный», а перестроить все за считанные минуты, да еще и так, чтобы никто ничего не понял — невозможно. А значит, как ни крути, ценность человеческой жизни в Пограничье — разменная монета, цена за правду, всего лишь средство для достижения цели. Даже если эта цель столь эгоистична, как собственное выживание. Ведь что ты получишь, если умрешь, но сохранишь жизнь другому? Действительно ли ты умрешь или же окажешься в месте еще больше похожем на ад?       В Пограничье нет никаких гарантий и наград за пройденный этап — только возможность жить дальше.       Кем же тогда будет победитель? И победитель ли он?       Резкий выстрел, раздавшийся неподалеку и болезненным разрядом ударивший в уши, вынуждает Чишию резко обернуться и бессознательно дернуться назад, подальше от края, так сильно манящего всех желающих свести счеты с жизнью. Свою Шунтаро потерять пока уж точно не хочет, не для того столько раз перешагивал порог игр, чтобы потерять весь прогресс, хотя от придурков, которым кто-то выдал оружие, с удовольствием избавился бы. Дети с пистолетами всегда были слишком опасны.       Выдернув наушник, Чишия щурится, пытаясь разглядеть фигуру, остановившуюся в тени у входа.       — Не нашел развлечения получше, чем стрелять в воздух? — наконец бросает он, вцепившись взглядом в знакомый силуэт, неторопливо приближающийся с каждой секундой. Не дожидаясь ответа, Чишия отворачивается, складывая наушники в карман. — Попробуй судоку, тренирует разум. Хотя, для начала можешь и в крестики-нолики поиграть.       Поворачиваться спиной к людям в Пограничье равно безалаберному самоубийству, но Нираги слишком нравится наблюдать за эмоциями, — особенно из отрицательного спектра, — в лице Чишии, чтобы выстрелить ему в спину. Нет, этот человек, выцарапывающий его из рук тишины и хищных лап Пляжа, как самый долгожданный подарок, растянул бы его смерть на долгие, долгие часы. Слишком уж много между ними происходило за эти дни, чтобы просто так прощаться. Это сражение, которое переживет любые игры, которые им преподнесет Пограничье, просто потому что их собственная игра куда опаснее.       — Вновь пытаешься назвать меня идиотом, Чишия? — Нираги развалистым шагом подходит ближе, не снимая рук с перекинутой через плечи винтовки. Края свободной рубашки, слишком неприятно пестрящей в глазах, постоянно трепещутся от ветра, а кожаные штаны поскрипывают от каждого шага, как будто несмазанные шарниры. — Неужто тебе так сильно нравится, когда я подставляю дуло к твоей дохера умной головке? И кто из нас идиот в таком случае? Думаешь, я не выстрелю, а?       — Всего лишь сообщаю, что воздух, в отличие от десятков убитых тобой посетителей Пляжа, не умрет, как бы ты не пытался его расстрелять, — хмыкает Чишия, не отводя глаз от неба. — У него уже выработался иммунитет к подобному.       Нираги крепко сжимает челюсти, так, что желваки выпирают и зубы неприятно болят, словно кто-то со всей силы ударил его по лицу. Глаза, черные, как воронье крыло, опасно сужаются, пока верхняя губа на мгновенье брезгливо дергается вверх. А потом, махнув головой из стороны в сторону, Сугуру прыскает, начиная заливисто смеяться. Беспринципная улыбка украшает лицо, скрытое за парой выпущенных из собранного на затылке хвоста прядей, и Нираги подходит еще ближе, останавливаясь в одном шаге от парня перед собой. Пальцы нетерпеливо покалывает тысячами фейерверков от желания схватить за этот несчастный капюшон и дернуть на себя, чтобы Чишия наконец развернулся и посмотрел на него, как следует. Глаза в глаза. На равных.       — Думай, что хочешь, дерьма кусок, но я не плохой герой в этой сказке.       — Действительно, — Шунтаро медленно поворачивается, привычно засовывая ладони в карманы кофты и проходя взглядом снизу вверх по стоящей напротив фигуре. Как бы то ни было, теперь Нираги и вправду расслаблен и уверен в своих словах: его плечи спокойно опущены, руки сложены одна на другую на поставленной на крыше винтовке, а глаза внимательно следят за каждым шагом Чишии, будто Сугуру на самом деле думает, что Шунтаро собирается что-либо из сказанного им оспаривать.       — Видишь, — спустя минуту тишины произносит Нираги, широко и будто бы победно улыбаясь, — ты понимаешь. Мы все здесь в одной дырявой тонущей жалкой лодке, застрявшей в пизде мира. Какая разница: я скидываю людишек за борт или ты не спасаешь их пропащие души, если в конечном итоге все они все равно помрут? Просто кому-то хватает храбрости прикончить их сразу, а кто-то ждет, чтобы избавиться от трупа и поплакать над кучкой земли, в которой он будет лежать, как селедка в банке.       — Ты сам выбрал решать все убийством. Может, кто-то из них и добрался бы до финишной прямой.       Пустые слова. Глупая надежда. Маленький шанс на спасение обреченных людей, заточенных в рамках безумного мира с его жестокой иерархией. Шанс на сохранение тех, кто может оплатить свою собственную изощренную свободу за стенами игр чужой жизнью. Каждый может смело бить себя в грудь и рассуждать о храбрости и готовности к самопожертвованию ради других, но это все омерзительный сюр. Полный идиотизм. Только человек, не знающий ценности собственной жизни, будет растрачивать ее, как порванную мелкую купюру. Впрочем, лучше ли просто избавиться от всех, чтобы никогда не столкнуться с ними на ринге лбом ко лбу? Какую ценность несет выживание, если линия финиша не видна на горизонте, а приз — совершенно эфемерен?       — Пойду поплачу, — морщась, отмахивается Нираги. — Здесь не существует «добра» и «зла», мы все, блять, друг друга убиваем так или иначе. Так что пусть сотрут эти жалость, страх и отвращение со своих морд. Каждый из тех, кого я убил, бросил бы другого такого же, как он, желая выжить. Это война, где каждый сам за себя, а не ебучий клуб по интересам. И я, блять, хочу жить.       Чишия устало склоняет голову набок, его кадык дергается, когда он сглатывает, а после Шунтаро облизывает пересохшие губы, прежде чем сказать слова, давно разъедающие язык ядом, что отравляет мозг с первых дней прибывания по эту сторону мира:       — Добро и зло? Нет. Это всего лишь большинство и меньшинство.       Услышав это, Нираги вновь расплывается в по-настоящему сумасшедшей улыбке, пробирающей Чишию насквозь.       — И кто же победит, о великий стратег?       — Наблюдай и увидишь.