Астери

      Мирослав       Последнее время с моей работой мне начинает казаться, что геи повсюду. Будто не существует стандартных гетеросексуальных отношений или, наоборот, они являются чем-то ненормальным и постыдным, тем, что надо скрывать. А вот любовь мужчин к мужчинам — как раз таки идеал стандартности.       Это преследует меня везде: работа, лучший друг. На учёбу пришёл, — вот уж где не ожидал, — и тут. Я — магнит для геев? Или излучаю феромоны, притягивающие мужчин? Как ещё объяснить подкат этого парня я не знаю, особенно учитывая, что весь день стойко игнорирую все попытки одногруппников со мной подружиться.       Он ж меня клеил, имбецилом надо быть, чтобы не понять. Причем в открытую. Не было у меня желания его обижать, милый парень. На самом деле симпатичный, уж что-что, а красоту мужчин я оценить могу. Только не это главное. Надеюсь, он понял всё как надо.       Сняв очки, надеваю шлем, опускаю тонированную шторку и, запрыгнув на Ижа, лечу домой. Ночь выдалась не из лёгких, да и не привык я после смены куда-то ходить — до кровати б добраться, какие гулянки. Если бы не скорый день рождения и прошедший ПДН, я бы к колледжу и близко не подошёл. Сдался он мне как Плюше пятая нога. Но условие было поставлено чётко — без учебы после совершеннолетия с учёта не снимут. В лучшем случае мне грозит армия, но и этот вариант я рассматривать права не имею.       Поступить оказалось той ещё проблемой, хорошо опека помогла, уговорив ради меня одного, чудесатого, собрать комиссию для сдачи выпускных экзаменов — в школе-то я не доучился. Набранных баллов хватило на колледж, и то с моей характеристикой даже на платное брать отказывались. Только сюда и смог попасть по странной прихоти местного мастера.       Зайдя в дом, почувствовал запах дыма. Не разуваясь, вбегаю на кухню, уже предчувствуя нависший над семьёй капец, но всё оказывается не так страшно, как успел нафантазировать — никакого пожара, просто бабушка над плитой жарит тапочек.       — Бабуль, ты б хоть на сковородку положила, — говорю спокойно, выливая на пламя в её руках стакан воды. — Кто ж жарит на открытом огне в помещении?       Бабуля хлопает глазами, смотря на меня удивлённо, и вздыхает.       — Да? Я забыла… Старая что-то стала, глупая…       — Ничего ты не глупая, не наговаривай, — забираю пригоревший тапок и, выбросив в мусорку, осматриваю руку на предмет увечий. Ожога нет, вовремя я успел, но пальцы слегка покраснели. Обработав их пантенолом, беру бабулю за талию и, уговаривая отдохнуть, провожаю в комнату, где укладываю на кровать, всучив горсть таблеток.       — Полежи немного, хорошо? Я пойду покушать приготовлю.       — Спасибо, Лизонька, что бы я без тебя делала?       Вздыхаю. Лиза — это её дочь, моя мать, и умерла она четыре года назад. Бабушка засыпает, а я отправляюсь отмывать от мокрого пепла плиту, варить суп и спать. На сон мне остается три часа.

***

      В «Астери» сегодня многолюдно. Местный бомонд празднует окончание курортного сезона. Так-то официально оно было в октябре, но по факту отдыхающие разъезжаются только к концу месяца. Перерыв до декабря, и да здравствует новый поток любителей горного отдыха. К нашему клубу вся эта свистопляска с приезжими отношения не имеет. Обычные заведения на побережье строятся с невероятной скоростью, будто их с торрента скачивают, а не возводят.       Но «Астери» такой один, неповторимый. Клубу не нужны яркие вывески, реклама, он и находится в районе, куда обычные туристы не забредут. У нас поток клиентов стабильный, устоявшийся. Новеньких тут почти не бывает, куда ни плюнь — значимая фигура. Бизнесмены, политики, бандиты, начальники высшего звена и вышколенный персонал исключительно мужского пола. Женщин сюда не пускают, а главный критерий при приёме на работу — миловидная или красиво-нестандартная внешность. Тут даже уборщики сплошь и рядом красавчики.       В моём случае требовалось ещё умение танцевать и способность без оскорблений и скандалов объяснять пьяным шишкам, что не всех можно купить. С первым проблем не было, танцами я профессионально занимаюсь с пелёнок, со вторым — тяжелее. Талант держать язык за зубами мне не присущ.       Человек — тварь та ещё, может ко всему привыкнуть, даже к постоянным пошлым подкатам и сальным взглядам. Ещё в первые дни я выработал для себя тактику — в перерывах между выступлениями не соваться в зал, чтобы не привлекать лишнего внимания, а когда выхожу к пилону — не обращать внимания на гостей. Есть только музыка, я и танец, окутывающий коконом непроницаемости, полностью затмевая сознание.       Отключиться выходит легко, музыка давно пропитала мои вены, оставаясь единственной любовью в жизни. Но вот в перерывах… Успеть сбежать со сцены выходит не всегда.       Проскальзываю у стены, пытаясь казаться невидимкой, и заныриваю в гримёрку. На меня оборачиваются трое уже переодевшихся парней, но, поняв, кто пришёл, сразу возвращаются к прерванным занятиям. Популярностью я не пользуюсь, все привыкли со мной даже не здороваться. Я специально выстроил вокруг себя стену отчуждения, мне так проще. Нет общения — нет привязанности. Нет привязанности — нет надежд и привычки. Идеально.       Быстро привожу себя в порядок, переодеваюсь — сегодня понедельник, ночь зоокостюмов, значит, мне предстоит пять часов протусить в кошачьем одеянии. Так-то всё равно в чём выступать, но хвост на пилоне раздражает. Надо будет на кролика, что ли, сменить, там он маленький и не мешается.       Глянув напоследок в зеркало, вздыхаю. Только первый учебный день, а у меня уже тени под глазами. Что дальше-то будет? Пока в полутёмном зале их не видно, да и не на лицо моё приходят сюда полюбоваться, но надолго ли? Никогда не умел пользоваться косметикой, но, походу, придётся.       Гости «Астери» встречают меня радостными аплодисментами. Что ж, начинаем.

***

      Иоанн       Ты всегда был не таким, как остальные. Дело не во внешности, нет, тут полно и смазливых, и брутальных, и действительно красивых юношей. И совсем не из-за мистических глаз, что затягивают чужие души в царство теней, даруя одним покой, а другим — безумие. Хотя, несомненно, именно они заставили заметить тебя среди грязного блеска похотливых взглядов. Ты, как херувим, павший, но не сломленный.       Как у тебя это получается? В обители мерзости и порока, где всеми правит алчность и разврат, где все уже забыли, а может, никогда и не знали о том, что телом должна править душа, ты умудрялся не пачкаться, сохранив себя. Смотришь на всех свысока, одинаково презирая и продающих себя, и покупающих. Будто не один из нас, будто, несмотря ни на что, тебя нельзя купить, будто душа твоя где-то очень далеко, не касается, не пачкается о нас. Чувствуешь ли ты вообще всю ту липкую мерзость, что облепляет тебя? Как ты отбрасываешь её от себя, как не даёшь коснуться своей души?       Мой личный Абаддонна. Или Элизиум?       Я никогда не подходил к тебе. Любовался издалека, заряжаясь энергией, зная твоё отношение к таким, как я. Считаешь, мы пали, предав свою истину, но была ли она у нас хоть когда-нибудь?       Вижу как в глубине твоих слишком ярких для этого мира глаз мелькает отвращение и презрение. Это видят и остальные, поэтому тебя тут и не любят. Ты, как беркут — пойман, заперт и принужден жить со стервятниками, скован липкими, сальными цепями и пытающийся затеряться среди падальщиков, но всё равно слишком яркий. Выделяющийся.       Знаю, ты не любишь, когда тебя трогают. Игнорируешь вожделеющие взгляды, делая вид или реально не замечая, но стоит кому коснуться тебя, как мнимое безразличие слетает, сменяясь омерзением. Всего на миг, на крохотное мгновение, ты позволяешь себе показать истинность эмоций. Если не вглядываться, никто и не заметит. Но я смотрю. Всегда смотрю не в силах оторваться, поэтому замечаю, как зрачки чуть расширяются, как на виске проявляется голубоватая венка, почти незаметная в свете софитов, как по коже пробегают мурашки.       Всего миг, и ты вежливо улыбаешься, легко отстраняясь, ненавязчиво давая понять, что не один из них. Не один из нас.       Обычно это помогает. Никто не хочет брать силой, когда вокруг полно согласного на всё мяса.       Но сегодня всё пошло не так. Ты приглянулся не тому человеку, который не привык к отказу.       Твой танец притягивает, завораживая. Ты будто соткан из невесомости, из огня и воды, для тебя танец — это искусство, самовыражение, и не имеет значения, где ты танцуешь и как. Другие здешние танцовщики пытаются работать на зрителя, привлечь как можно больше внимания. Но не ты. Ты танцуешь для себя и, смотря на тебя, я забываю, где нахожусь и для чего это всё.       Твой танец не мог не привлечь его внимания. Человека, который повидал слишком многое, успевшего пресытиться вседозволенностью и доступностью. Ты был обречён с того момента, как он, окружённый охраной, ступил на порог клуба, удивительно, что вы не пересеклись раньше, ведь ты работаешь почти без выходных.       В тебе не было страха, лишь брезгливость и гнев, что лился из каждой поры, не понимаю, как никто этого не заметил. Когда его толстые, потные пальцы коснулись твоей руки, я не устоял. Бросился через весь зал, испугавшись, что в этот раз ты не справишься, не сможешь потом отмыться, что он запустит в твою душу чёрные щупальца похоти, уничтожая тебя. И я больше не увижу свет, без которого моё существование окончательно провалится в бездну, и ничто больше не удержит меня на этой грешной земле.       Иннокентия Викторионовича тут знают слишком хорошо. Мне не составило труда протиснуться сквозь охрану. Вокруг него нет обычной стайки "бабочек", готовых, как сторожевые псы, откидывать любого, кто решился покуситься на очередной толстый кошелек. Наши мальчики боятся Иннокентия. Никакие деньги не стоят тех мучений, которыми он одаривает своих партнёров. Его не привлекает ни податливость, ни красивые лица или узкие задницы. Мэр любит боль. Ничто не возбуждает его больше, чем полный слом воли, униженные просьбы и обмороки. Я не могу позволить пройти тебе через это. Ты не понимаешь, что плоть — всего-навсего оболочка данная создателем, которую можно отмыть, вылечить, растоптать и выкинуть, зато понимаю я.       Я переживу это, уже переживал. Но ты… Ты сломаешься.       Не подумай, что считаю тебя слабым. Напротив, ты сильнее всех нас вместе взятых, но именно сильные ломаются с треском, умирая, не в состоянии возродиться.       Нагло присаживаюсь на огромные ляжки, каждая из которых больше моих двух, ласково улыбаюсь, призывно демонстрируя желание. Иннокентий отпускает твою руку, удивлённо смотря на меня, а я, как кот, дорвавшийся до залитой валерьянкой стены, лащусь, прижимаясь к необъятному животу, запуская руки к мокрой шее.       — Зачем тебе этот импотент, когда есть я? — шепчу на ухо, проводя носом по виску.       Я не чувствую, возбуждает ли мэра такое — слишком большое пузо прикрывает пах, но я вижу загоревшиеся предвкушением глаза. Мне многие говорят, что я красив и порочен, и я пользуюсь этим вовсю, ничуть не стесняясь своей работы. Стеснительная шлюха, что может быть несуразнее?       Ты смотришь оторопело, но прежде чем стечь под стол, я замечаю искру благодарности в лазурных радужках, и это лучшая оплата за тот ад, что мне предстоит.       Встав на колени, укрытый чёрной, шелковой скатертью от любопытных взоров, уверенно расстегиваю дорогой, кожаный ремень и выпускаю на волю чуть приподнятый, волосатый член. Иннокентий не соизволил помыться перед приходом сюда, и я уверен — это не природная нечистоплотность, он специально так, чтобы унизить. Стараясь лишний раз не вдыхать, провожу языком от основания до головки и, прикрыв глаза, захватываю ещё не затвердевший член губами, отмечая отвратительно горький вкус. Жесткая рука спускается вниз и с силой хватает за волосы, толкает вперед, вынуждая взять член целиком. Всё, что остаётся — расслабить горло и молиться, чтобы моих талантов хватило не задохнуться.