Астери

      Мирослав       Валяюсь в гримерке, по привычке закинув ноги на стену, и пытаюсь успокоиться. То, что мы так хотели оттянуть, случилось — абсолютно весь клуб в курсе наших с Аидом взаимоотношений. Спасибо Алу, растрепал.       От назойливых расспросов спасала лишь репутация нелюдимого молчаливого вредины, но это не помогло избавиться от шепотков за спиной и завистливых взглядов. Заполучить в личное пользование нового красавчика-администратора хотели многие, а тут я, который строил из себя полгода целку. После того поцелуя на сцене, народ решил, что я просто отшил очередного ухажера, кто-то поржал над Аидом, кто-то посочувствовал, но, в общем и целом, меня это никак не коснулось.       Теперь же меня обвиняли в обмане, меркантильности, брезгливости и ещё хер знает в чем, я не вникал.       Желая отвлечься от неприятных дум, решил перевести что ж там Аид так сексуально шепчет все время на греческом. До этого как-то не до того было, потом забыл. Чего он там сегодня говорил?       — Эй, Гугл, окей. Не, не хочешь? Окей Гугл! — кричу валяющемуся на столе смартфону. — Как переводится с греческого «агапи му».       — Кажется, вот так, — отвечает робоголос. — Моя любовь.       Что?       Мне не послышалось?       Лень куда-то смыло и я, спустив ноги на пол, сажусь. Может, это у них какое-нибудь стандартное обращение к любовникам? Чужой язык не всегда стоит переводить дословно. Что там он ещё говорил?       — Как с греческого «му фос»?       — Подозреваю, что вот так — ты мой свет.       Встаю, беру телефон в руки и вбиваю последнее, что запомнил, но уже не в переводчик, а просто в строку поиска браузера.       «С агапо»       «Ага́пэ, ага́пе, — выдаёт телефон по первой ссылке. — Иногда также ага́пи (др.-греч. ἀγάπη) — одно из четырёх древнегреческих слов (другие: э́рос, фили́я, сторге́), переводимых на русский как «любовь». В современном понимании — одна из разновидностей любви. Древние греки так называли мягкую, жертвенную, снисходящую к ближнему любовь».       Листаю дальше.       «SAGAPO — я люблю тебя».       Руки опускаются, дальше читать не могу. Он серьезно? Вот так сразу? Он же знает меня совсем чуть.       — Мир, твой выход, — слышу голос где-то далеко, будто из-под воды. — Эй, Мирослав, ты чё там, завис?       — Ага… — киваю, отложив телефон. — Иду.       На лице как-то сама собой расплывается идиотская улыбка.

***

      Остаток ночи проходит как в тумане. Больше часа думаю написать Аиду. Но что? «Хей, привет, я тут перевел, не мог бы ты пояснить, что ты имел в виду?» Когда я, уже основательно проев себе мозг, решаюсь написать уже хоть что-нибудь, до меня доходит, что не знаю его номера.       Зашибись я парень, согласился встречаться и даже не удосужился спросить. Мой-то у Аида стопудово есть. Адрес, скорее всего, из дела личного взял, там же и номер.       По окончании немного задерживаюсь в гримёрке — два часа сна за сутки или больше? Короче, два часа мне явно мало, и к утру сил не остаётся вовсе, засыпаю на ходу. Пришлось пять минут торчать под ледяным душем, иначе рискую задремать и не вписаться в поворот.       А на улице хорошо. Прохладный ветерок, не такой, чтоб сдувало, а именно свежий. Трава намокла от дождя, и дышится так легко, свободно.       Вдыхаю полной грудью, вновь улыбнувшись. Через два с половиной часа увижу Аида и все выясню. Даже хорошо, что нет у меня номера, такие вещи надо обсуждать лично. И плевать на конспирацию, один фиг отец его узнает со дня на день, не верю я, что слухи из «Астери» до него не дойдут.       — Эй, парень! Не поможешь? — окликает мужской голос, когда подхожу к Ижу. Оглядываюсь и вижу в дальнем левом углу парковки мужика в черном костюме. Задержавшийся гость?       — Что случилось?       — Да колесо пробило, домкрат придержать надо, один не справлюсь.       Чё там справляться? Установил, да меняй что хочешь. Пожав плечами, прячу ключ от Ижа в карман, и иду к нему, проверить, в чем загвоздка, не орать же через всю парковку.       — Показывай, что там у тебя.       — Да вот… — мужчина по кругу обходит машину, указав на заднее колесо. Иду за ним, и вдруг меня сзади кто-то крепко хватает, заламывая руки. Пинаю неизвестного ногой, проклиная свою беспечность, и тут лицо накрывают вонючей тряпкой.       Последнее, о чем успеваю подумать, прежде чем отключаюсь — до этого угла не достают камеры «Астери».

***

      Лёха       Даже после сообщения Ио, выспаться не получается. Просыпаюсь каждые полчаса, словно жду чего-то. Хотя, и правда, жду. Понимаю, что он может написать совсем не скоро, но успокоиться не могу. Поэтому, когда в несусветную рань, в мою дверь стучат, открываю быстро, а там ты. У тебя странный прикид: трусы и кофта задом наперед, в руках пицца и улыбка на лице. Молча запускаю тебя внутрь. Ты там не замерз?       У тебя волосы влажные. Купался, что ли? Или мылся?       — Доброе утро! — ты веселый, отчего и сам улыбаюсь, притягиваешь меня для поцелуя, и твоя кожа, и губы на вкус как море. Значит, купался.       Подхватываю тебя под ягодицами, отчего коробка пиццы летит на пол, и тащу в ванную. Ты довольно хохочешь, — мне нравится слушать твой смех, — и лезешь целоваться, отчего я постоянно что-то сшибаю на нашем пути.       Мне приходится поставить тебя, чтобы включить воду и раздеть.       — А мы разгромили дорогущий номер в отеле отца твоего друга! — хвастаешься ты и прижимаешься ко мне, целуя шею и запуская руки под мою майку.       — Вижу, было весело.       Я не такой активный, как ты, я еще в полусне, но очень рад, что ты пришел ко мне.       — Ага, пиздец мне от Аркаши, когда узнает, зато оторвался. А лазить через окна весело, я теперь понимаю, почему ты игнорируешь двери!       Вздыхаю от упоминания Полякова, не хочу о нем думать, когда мы вместе. Стягиваю с себя шмотки и затаскиваю нас в ванну.       — Не ушибся?       — Не, это Гарик, наверное, ушибся, я ж на него рухнул.       — А Гарик это кто?       Внутри что-то колет, но я об этом не думаю.       — Очень золотая и очень пьяная молодежь. Меня ему на день рождения подарили, но мы решили, что громить номер веселее, чем трахаться, поэтому бритвой штору порезали.       Подарили… Человека подарили… Ужас-то какой! Притягиваю тебя к себе и обнимаю. Как же все кошмарно.       — Значит, тебе было весело?       Мою тебя, смывая морскую соль с твоего тела.       — Я хотел сплести канат, помнишь, как в детстве, для того плота? Эх, жалко нам так и не удалось на нем уплыть. А ведь хорош был! До сих пор горжусь.       — Помню. У тебя золотые руки, — провожу мочалкой по этим самым рукам, заостряя на них взгляд. Узкие запястья, изящные пальцы. Мне всегда нравилось смотреть, как ты что-нибудь делаешь ими.       — В общем, шторы не хватило, пришлось пустить в ход халаты и простыню. А потом мы поехали в клуб на пляже, знаешь его? У Белых скал. Я там с первого курса не был. Лёш… Поцелуй меня ещё, а? Я так соскучился…       И я целую, прижимая тебя к себе. Я тоже скучал. Я хочу быть спасательным канатом, по которому ты выберешься из темноты. Хочу быть морем, в которое ты зайдешь абсолютно счастливый.       Твои руки спускаются ниже, и ты прижимаешься ближе. Мне тоже тебя хочется, рыбка моя.       Отстраняюсь и смываю с нас пену, игнорируя шальные руки, вытираю полотенцем, чтобы снова подхватить тебя на руки и утащить в комнату, разделяя с тобой поцелуй на ходу.       Мы падаем на кровать, переплетаясь еще больше. Гладим друг друга, словно могли позабыть каково это.       Отстраняюсь, чтобы резко спуститься ниже и припасть к твоему животу, облизывая его внизу. Мне нравится, как ты реагируешь на это, твой живот поджимается, а дыхание сбивается. Но ты не даешь мне надолго тут зависнуть, тянешь вверх и переворачиваешь на спину, чтобы водить руками по моему телу и целовать в основание шеи.       Я не знаю, чего сейчас хочу больше, почувствовать тебя в себе или самому ощутить — каково находиться в тебе.       — Ио… — мысли уплывают под напором твоих губ.       — Лё, я так хочу тебя, ты бы знал. Я и подумать не мог, что умею так. Мне в жизни так хорошо не было, как с тобой, — пока говоришь, ты держишь мое лицо в ладонях, смотря в глаза, в которых я тону, а затем целуешь, с такой страстью, будто год не виделись и адски заждались.       — Ио, хочешь сверху? — спрашиваю, стоит твоим губам отстраниться, и пытаюсь вспомнить, где у меня тут все необходимое.       — Я с тобой в любой позиции хочу. Главное, с тобой, остальное несущественно.       Привстаю и тянусь к полке, роняя на себя какой-то справочник, ойкаю, но продолжаю искать и нахожу, сразу скидывая на кровать презики и смазку.       — Очень хочу почувствовать тебя в себе, — говорю тебе в шею, перед тем, как начать покрывать ее поцелуями.       Когда твои пальцы оказываются во мне, я не сдерживаю стоны. Да и зачем? Мне хорошо с тобой, слушай это, улетай вместе со мной. Толкаюсь бедрами навстречу, чтобы поскорее закончить с растяжкой. Безумно хочется уже ощутить тебя, стать одним целым, распасться на миллиарды кусочков и собраться вновь. Обновленным. Твои губы такие ненасытные, пьянею от них, упиваюсь твоим желанием, показывая тебе свое.       Когда ты наконец входишь, я выгибаюсь с громким стоном. Пожалуйста, быстрее, сильнее. Хочу тебя до ненормальности. И ты, словно читая мои мысли, сводишь с ума своими движениями, периодически припадая к губам, но потом снова и снова смотришь в мои глаза. Люблю тебя. Я безумно тебя люблю. Я как тот лебедь, что поселился со своей парой у тебя в квартире, выбрал тебя, хотя, наверное, это все сделала судьба, и я уже не смогу отказаться. Я живу только с тобой. Без тебя меня нет.       Я зову тебя и молю, сам не понимая о чем, то ли продолжать это, пока мы не сойдём с ума от удовольствия, то ли тороплю к завершению. Не знаю. Мне дико хорошо. И глаза твои, чарующие, стреляют в самое сердце, и сами же потом его запускают.       Я притягиваю тебя ближе и целую. Пожалуйста, давай вместе. Твои движения становятся более резкими, а я уже не могу тебя целовать, ведь все уходит вниз, где зарождается охренительный кайф. И я просто оставляю свои губы на твоих, ловя твое шумное дыхание, передавая тебе свои стоны. Я дрожу, перед глазами вспышки, но не могу от тебя оторваться и изливаюсь на свой живот, сжимая тебя в себе, ощущая внутри тепло.       Ты ложишься на меня, придавливая к матрасу, а мне сейчас так хорошо и легко, что я готов кричать о своем счастье, но молчу, скрывая его ото всех кроме тебя.       Ты даришь еще один поцелуй, после чего скатываешься с меня, и нам снова приходится идти в душ, где продолжаю к тебе липнуть, словно иначе никак. И оно так и есть — невозможно.       — Лё, погреешь пиццу? Не могу, есть хочу, — говоришь, когда мы уже вытерлись, и я, кивнув, натягиваю на себя трусы, уходя за брошенной в коридоре коробкой. Микроволновки у меня нет, но и духовка сойдет, отправляю туда пиццу и ставлю чайник, пока ты любуешься содержимым холодильника. Ты достал варенье, то самое, что мы открыли в нашу первую встречу, после долгой разлуки, и делаешь себе огромный бутерброд. Варенье стекает с булки и падает на светлое полотенце, в которое ты закутан, а я не могу перестать смотреть.       От лицезрения тебя, меня отвлекает вскипевший чайник, завариваю нам по кружке, после чего трогаю пиццу, которая, на удивление, ещё горячая. Когда перед тобой оказываются еда и чай, ты отрываешься от поедания бутерброда и говоришь:       — Лёш, мне домой надо обязательно вернуться.       Киваю. А что еще могу? Не спорить же с тобой из-за этого. С огорчением вспоминаю, что уже пятница, а значит, нам придется не видеться. Ты кусаешь губу, а мне хочется зацеловать ее, бедную, истерзанную зубами.       — Аркаше, наверное, не до меня сегодня, минимум до вечера. Он напился знатно, а утром в офис… Хочешь, поехали вместе, часов до четырех, думаю, время есть.       А я всегда хочу. Целую тебя в сладкие губы и быстро пью чай.       — Только, если что, ты ж сможешь через балкон слинять?       — Смогу.       Наверное… Не уверен, что смогу оставить тебя с ним.       — Обещай, что не встрянешь в конфликт, если он придет. Просто свинтишь и все.       — Ладно.       Я обещаю, что постараюсь сдержаться. Не представляю, что будет на самом деле.       — Лёш, я тебе доверяю, не подведи только.       Я очень постараюсь тебя не подвести.       Ты берешь пиццу, забыв про бутерброд, а я иду в комнату одеваться и искать что-нибудь тебе, не пойдешь же ты в одной кофте.       Когда мы, уже собранные, едем в такси к тебе, ты кладешь голову мне на плечо и засыпаешь, но стоит машине остановиться у твоего дома, как сразу открываешь глаза. Ненормально так спать, боясь любого движения. Это ведь из-за страха, да? Ты раньше так не спал. В ту ночь, на сене, я поцеловал тебя в щеку и выбирался из твоих объятий, шурша соломой, и ты даже не пошевелился. А теперь вот… На тебя нападали во сне, да?       Дома ты берешь свой телефон и хмуришься. Мне не нужно смотреть, чтобы догадаться, что там пропущенные. От него.       Ты уходишь на кухню, перезванивать, а я не иду следом. Не уверен, что смогу сдержаться и не вырвать у тебя телефон, чтобы высказать этому типу много всего.       — Хорошие новости, казнь переносится на завтра, поэтому сегодня можем отдыхать сколько влезет, а завтра мне самому надо будет подъехать.       «Хорошие новости» и «казнь» в одном предложении не сочетаются. Я не хочу, чтобы ты ехал к нему, не хочу, чтобы тебе было больно, но молчу. Я пока ничего не могу сделать.       Притягиваю тебя к себе, залезая носом под кофту и просто дышу, вдыхая запах твоего тела, перемешанный с моим гелем для душа. Так и должно быть. Замечательное сочетание.       — Ты спал этой ночью?       — Не особо, но пытался, — говорю, оставляя поцелуй ниже пупка.       Ты зеваешь, прикрывая рот ладонью.       — Давай исправим? Мне кажется, я до подушки не доберусь, так спать хочется.       — Давай, — я стягиваю с тебя свои штаны, пока ты занят кофтой.       Пока раздеваюсь, ты уже ныряешь под плед, и я тороплюсь к тебе присоединиться, чтобы обнять и уснуть.