Астери

      Мирослав       Осознание того, что жив, приходит сразу. Если и после смерти может быть так больно, то это какая-то хреновая смерть.       Шевелиться не хочется. Если всё ещё не закончилось, то не хочу приходить в себя. Спасительный обморок пришелся как нельзя кстати. Удивительно, как плохие вроде бы события приводят к чему-то нужному. Выспись я нормально, может, и не отключился так быстро.       Следующее, что понимаю — мне больше не холодно. Кажется, я чем-то укрыт. Ублюдок побоялся, что я сдох и решил согреть?       Ничего не происходит. Слышу какой-то скрип, шорох бумаг. Не поверю, что мне привели нотариуса завещание подписывать!       Аккуратно приоткрываю глаза, боясь вновь столкнуться со светом, но солнце больше не слепит. И, кажется, я нахожусь в другом месте.       Я действительно завернут в нежно-голубой плед. Заглядывать под него страшно.       Пить хочется, из меня будто всю влагу вытянули.       Не понимаю, что у меня больше болит. Все тело как через мясорубку провернули. Собравшись с силами, нормально открываю глаза, оглядывая помещение. Кабинет какой-то, шкафы, рабочий стол. А за ним папаша Аида, в бумагу какую-то уткнулся. Так вот кто шуршал.       Из горла вырывается смешок. Что ты там говорил? Сначала он попробует что попроще? Ни хуя себе «попроще», страшно представить, что в понятии вашего семейства «пожёстче».       — Здравствуйте, Христос Тритонович, — пытаюсь поздороваться, но даже сам сейчас плохо понимаю свой осипший голос.       — Бутылка воды на полу, рядом с тобой, — говорит он, не отрываясь от чтения.       Гляжу вниз и, действительно, бутылка, родненькая. Когда б я ещё так ей радовался?       Тянусь, но каждое движение отдается болью в заднем проходе. Такое себе удовольствие. Руки трясутся, но с пробкой, я хоть и не сразу, но справился.       — Спасибо, вы невероятно любезны, — выдаю, когда осушаю ее полностью.       — Попрошу без сардонических комментариев. Я сегодня, и правда, невероятно добр. Кеша всю гостиницу на уши поднял, пытаясь тебя найти. Думаешь, мне нужны разборки с мэром? Он-то, конечно, мне ничего не сделает, но нашумит знатно.       Мозг отказывается нормально соображать. Какой Кеша, зачем отцу Аида меня искать в гостинице?       Последнее его предложение доходит особенно туго. Отчего он должен поссориться с мэром? Я все же ошибся, и это было не с его подачи? Тогда совсем не понятно, что я тут делаю. Разве избавиться от меня не в его интересах?       — Зачем вам меня искать?       — Я и не искал. Я всегда знаю кто и с кем приходит сюда. Твою макушку тяжело не узнать. А вот забрать тебя от Кеши было сложно, но возможно. Охранник доложил, что зрелище было так себе. Чем я вообще занимаюсь? — внезапно Христос Тритонович откладывает документы и устало откидывается на спинку кресла. — Но если бы тебя там убили, проще бы не стало, он опять бы свалился в бездну отчаяния. Знаешь, как тяжело наблюдать за страданиями своего ребенка и не знать, как ему помочь?       Не знаю, но догадываюсь. Пазл складывается. Меня, судя по всему, спас человек, от которого мы ждали самых больших неприятностей. Своеобразный выверт судьбы.       — В таком случае, должен выразить вам свою благодарность. Понимаю, сделали вы это не ради меня, но реально спасли мне жизнь. Спасибо.       — Через пятнадцать минут я позвоню Аиду, а то он там с ума сходит, весь город уже объездил, даже домой опять ввалился, мать довел. Но перед этим нам нужно поговорить.       Так говори, у меня, судя по всему, выбора немного. Киваю, ожидая дальнейшей беседы. Решил с моей помощью помириться с сыном? Невольно проникаюсь к отцу парня уважением. Хитрый мужик, ничего не скажешь.       От кивка начинает кружиться голова, и… Странно, но хоть все тело болит, живот не разрывает. Накачали обезболивающим?..       — Аид упёрся и не хочет слушать, поэтому расскажу тебе. То, что произошло четыре года назад, было стечением обстоятельств. Да, я повлиял на увольнение Бориса, но предложил ему помощь с лечением жены. А он, гордец — отказался.       Дурная какая-то семейка. Как можно из гордости подвергнуть опасности любимого человека? Когда дело касается здоровья близких, что угодно сделаешь, хоть на коленях ползать ради его спасения. Но молчу, не комментирую и слушаю чужую исповедь:       — А пацанёнок, вообще, слабым оказался, его и запугивать особо не пришлось. Пытался отстаивать свое право быть с Аидом, молча и ничего не делая. Глупый. Я не думал, что он решится руки на себя наложить, а потом поздно стало — сына я потерял. Аид сначала на кладбище переехал, потом его Борис к себе взял. Погорюет, придет в себя, думал я, и ошибся, лучше ему не становилось. Потом армия, экзамены, работа — физически тяжелая и мало оплачиваемая, — поступил сам. Я уж и не знал с какого бока подступиться, даже мальчика попросил, чтоб развеял его хоть чуть-чуть. Может, сын и думал, что я его оставил, но я всегда был рядом. Не могу я единственного ребенка бросить на произвол судьбы. Потом, вот, тебя встретил и оживать начал. Я планировал с тобой встретиться, в других обстоятельствах, конечно, но дарёному коню в зубы не смотрят. Что ты хочешь за влияние на возвращение Аида в семью?       — На каких условиях он должен вернуться? — спрашиваю в лоб. Смысла юлить не вижу.       — В идеале, хочу обратно моего сына, который не пытается испепелить меня взглядом. Из этого вытекает вступление в дело, ну и свадьба, или хотя бы внук.       — А если первой будет внучка?       — Пол не имеет значения. Воспитать руководителя можно в любом.       — ЭКО вас устроит?       — Вполне.       — Принципиально от Карины?       — Нет. С Кариной было бы обоюдно выгодно.       — Она его раздражает. Я пытался поговорить с ним на тему того, что она будет хорошей партией, но он категорически против. Я не имею права что-либо обещать, Аид живой человек со своим характером и принципами. Но я постараюсь. И мне от вас ничего не надо. Это будет сделано в благодарность за то, что произошло сегодня. И потому что Аиду так действительно будет лучше.       — Хм… Неожиданно, — меня смеряют задумчивым взглядом черных глаз. — Вещи на спинке дивана, одевайся.       Поворачиваюсь и, действительно, шмотки какие-то висят. Не мои. О том, что случилось с моими, думать не буду.       Приходится вылезти из пледа и натянуть темную кофту. Вниз не смотрю. Потом успеется. Отстранённо замечаю, что я чистый. Странно, мне казалось крови было много.       Когда на мне уже трусы и джинсы, решаюсь кое-что попросить. Как там говорят, сгорел сарай, гори и хата? Хуже точно не будет, но вдруг проканает.       — У меня есть просьба. Она никак не связана с моим обещанием, я в любом случае постараюсь сделать все возможное, чтобы вернуть Аида в семью. Это касается Алексея, лучшего друга Аида.       — Излагай.       — Он очень переживает за одного парня из «Астери». Сильно. Его зовут Иоанн, и… Как бы это сказать. Он влез в долги, после чего, практически попал в рабство. Его принуждают, не дают выплатить долг. Судя по разговорам, Аид и Лёша собираются самостоятельно разобраться с этой ситуацией, и я переживаю, что они могут пострадать. По слухам этот человек, который удерживает Иоанна, работает на вас.       — Имя?       — Поляков Аркадий.       Христос Тритонович больше ничего не говорит и, взяв телефон, звонит кому-то:       — Мирослав в «Ираклионе»… — откладывает телефон и смотрит на меня. — Жди, сейчас примчится.

***

      Аид       Когда был маленьким, я считал, что кабинет на последнем этаже — это завораживающий вид и просто классно, словно ты на вершине мира. А сейчас, после стольких часов поисков, я ненавидел каждую ступеньку. Лифт бы ждать я не смог.       Сшибаю дверь и влетаю в кабинет отца, сразу замечая Мирослава. Живого. За пять часов я уже чего только не надумал. И вот сейчас, смотря в грозовые глаза, наконец могу вздохнуть нормально.       Уже более спокойно подхожу к бледному как смерть Мирославу и… стекаю на колени. Я не знаю, что с ним произошло, но выглядит он — хуже не придумать.       — Поедем домой?       Мирослав кивает, слабо улыбаясь.       Поднимаюсь и протягиваю ему руку, но тут заговаривает отец, которого я даже не заметил:       — Аид. Твой мотоцикл сейчас мало подходит для перемещения твоего друга, возьми уже наконец свой подарок.       Я не смотрю на него, но вижу, как на диван, рядом с Мирославом, падают ключи.       — Мне от тебя ничего не надо.       Мирослав сжимает мою ладонь и говорит удивительно охрипшим голосом:       — Не спорь с отцом сейчас, пожалуйста. Просто скажи: «Спасибо», и поехали. Я очень хочу домой.       — Спасибо, — говорю на автомате, но вообще ничего не понимаю.       Беру ключи и поднимаю Мирослава, медленно уводя на выход. Я бы, конечно, хотел отсюда сбежать, но приходится принять его скорость.       Я хочу знать, что произошло и хочу понять, как во всем этом замешан отец, но в данный момент просто безмерно рад тому, что Мирослав жив.       Мы спускаемся на парковку, и я нажимаю на сигнализацию на ключе. Синяя Бентли из гаража. Теперь ясно, чья она.       Открываю дверь пассажирского, но Мирослав отодвигает сиденье и ложится на диванчик сзади. Его били?       Занимаю водительское место и завожу машину.       — Бабушку я покормил кашей. Может, надо было чем другим, но я не особо соображал. Прости, это случилось только в начале шестого, до этого я не знал, думал, ты спишь вообще.       — Спасибо. Не знаешь, Слава Саву забрал?       — Да, забрал. Они дома. Я попросил ее побыть там, пока либо ты не придешь, либо я тебя не найду.       — Мы далеко от дома? Долго нам ехать?       — Час. Плюс-минус. Тебе что-нибудь нужно?       — Тогда я посплю немного, ладно? Голова кружится.       — Конечно спи.       Что же произошло?       Еду быстро, так что до дома Мирослава мы добираемся за пятьдесят минут. Свет горит только в одном окне — на кухне. Значит, все уже спят.       Поворачиваюсь назад и дотрагиваюсь до руки Мирослава. Будить его не хочется, и если бы это была обычная четырёхдверная машина, я бы сам его в дом отнес, а так не получится.

***

      Лёха       Я умудрился задремать за долгие часы ожидания, но шум паркующегося авто вывел из дрёмы.       — Тачку знаешь? — спрашиваю у Ио, высунув из кокона руку и закуривая.       — Нет. У хозяина «Астери» такая же, но вроде другого цвета.       Когда мы видим выходящего из машины Мира, ты выдыхаешь облегченно, расслабляясь. Он с Аидом.       — Живой. Теперь можно и домой, у тебя руки замёрзли, — находя твои ладони в коконе, говорю я.       — Лёш…       Смотрю на тебя. Что? Хочешь, чтобы я уехал уже?       — Спасибо тебе. За все.       Целую тебя в щеку.       — Я для тебя всегда буду делать все, что смогу. А теперь бегом в дом, я докурю и приду.       Ты киваешь и уходишь, а я опять поворачиваюсь к дому Мира, Аид тоже курит. Хорошо, что он его отыскал.       Когда я возвращаюсь в комнату с ворохом вещей, ты уже на кровати и с разогретыми двумя порциями лазаньи. Как ты так быстро?       — Надо, наверное, наволочки поменять…       Ты даешь мне вилку, и я сажусь близко к тебе, начиная есть. От свежего воздуха аппетит разыгрался.       Мы быстро заканчиваем с едой, а потом ты восклицаешь:       — Блядь! Мне же на работу сегодня надо было!       Вздыхаю и, посмотрев, как ты носишься, собираясь, отношу вилки и контейнеры на кухню. Эх, дурацкий не совпадающий график и всякие остальные проблемы, выбивающие из колеи.       Пока ты скачешь туда-сюда, вызываю такси и еду с тобой до клуба, чтобы поцеловать тебя перед работой и уехать домой.

***

      Аид       — Мирослав, мы приехали. Пойдем домой? — тихо спрашиваю я. В ответ тишина, и даже глаза не открыл.       Обхватываю запястье, скрытое длинными рукавами, и не успеваю больше ничего сказать, как Мирослав с криком просыпается и отдергивает руку. Что за на хрен? Он видит, что это я, и успокаивается, после чего кивает и молча выходит из машины. Что же с ним сделали?       Заперев тачку, иду следом.       Дверь нам открывает Слава и, облегченно выдохнув, обнимает Мирослава, который охает и морщится.       — Спасибо, — тихий шепот. — Всегда знал, что на тебя можно положиться.       Они проходят в дом, а я даю им время наедине и закуриваю. Что с ним произошло за эти семнадцать часов? Кто его похитил?       Из дома выходит Слава, и одновременно с этим подъезжает машина с шашечками по бокам. А я кручу в пальцах давно потухший бычок и не знаю, надо ли мне заходить в дом или нужно ехать к себе. Мне-то, понятное дело, хочется побыть с ним, но вдруг он хочет как раз одиночества сегодня?       — Что-то скверное случилось. Не оставляй его одного, если надо будет уехать, позвони мне, я приеду, — говорит Слава, будто мысли читает.       Киваю. Вот все и решилось само собой.       Слава садится в машину, а я захожу в дом. Мирослав стоит напротив кухонного окна и разглядывает ночное небо. Подхожу ближе и тоже пытаюсь там что-нибудь найти. Я совершенно не знаю, что сейчас делать. Сам вижу, что случилось что-то плохое и боюсь предполагать, что именно.       — Я могу тебе чем-то помочь? — спрашиваю аккуратно.       — Я воспользовался Гугл-переводчиком. Ночью ещё.       — И что скажешь?       — Я тоже тебя люблю. Прости, что понял это так поздно.       Вроде тут можно радоваться, что на мои чувства ответили, но как-то обстановка сейчас не очень.       — Почему поздно?       — Мне потребовалось подумать, что умираю, чтобы до меня дошла простая истина. Мне жаль, что не понял до этого. Побудешь сегодня со мной?       Умираю?       — Конечно. Когда сможешь, расскажешь мне, что произошло?       Мирослав так и не поворачивается ко мне, спокойно вглядываясь в окно. Мне потребовалось подождать несколько бесконечно долгих минут, прежде чем я услышал ответ:       — Лучше сразу. Не уверен, что захочу говорить об этом потом. Мэр случился. А твой отец меня спас.       Вздыхаю. Мэр этот, блядь… он хотел Мирослава, напоил его, но ничего не вышло, после чего Мирослав ему на глаза не попадался. Видно, попросил кого-то из своих доставить его ему.       — Он успел сделать что-нибудь плохое? — спрашиваю, но за столько часов… Я почти уверен, что да, сделал.       — Тебя бы это оттолкнуло от меня?       — Меня от тебя ничто не сможет оттолкнуть.       — Это всего лишь тело. Все пройдет. Должно пройти.       Тело… Плюс состояние странное и явно болит все. Если он его и бил, то не только это. Ох, точно было что-то еще, что я совсем не хочу представлять.       — Я правильно тебя понял? Он тебя…       Я даже мысленно не хочу произносить это слово.       — Да. Он меня.       Вздыхаю. Значит, все-таки насилие.       Зачем я взял выходной? Будь я на работе, мы бы вышли вместе, и этого бы не произошло.       — Жалко, звёзд сегодня почти не видно, меняет тему мой Мир. — Тучи. А вчера красиво было.       — Можно мне до тебя дотронуться?       Мирослав поворачивается и смотрит удивленно. Я же не знаю, не противно ли тебе такое сейчас. Он сам аккуратно прижимается, обнимая, и я кладу руки ему на спину, поглаживая.       — Я рад, что ты у меня был первым.       Целую его в висок.       — Я тоже, — говорю и начинаю предлагать все, что на ум приходит: — Хочешь есть? Пить? В душ? Спать? Может, обезболивающее? Или психолога? Но его не ночью, конечно же.       — У меня голова кружится и тошнит. Но, мне кажется, надо поесть. Загугли пожалуйста, что там делают при потере крови, я не знаю, где мой телефон. Там, наверное, остался.       — Нужно побольше пить и есть… — говорю, вспоминая информацию из учебника. — Кстати, морепродукты входят в список. Хочешь, я тебе чай сделаю с бутербродами с икрой? Или креветок сварить?       — Хочу. С сахаром. И бутербродом. А креветки завтра.       Еще раз прижимаюсь губами к виску и отстраняюсь, чтобы поставить чайник и сделать бутерброды.       Мы справимся с этим. Он справится. Он сильный.       — Давай только в кровати поедим, хорошо?       — Конечно. Иди, ложись, я сейчас все принесу.       Мирослав кивает, а я наливаю кипяток в кружки и размешиваю сахар.       Когда захожу в комнату с подносом, Мирослав уже лежит в футболке, которая явно ему велика.       — Ужин в постель для моей любви, — ставлю поднос на его ноги, а сам усаживаюсь на пол и беру кружку.       — Идеальное завершение дня. Спасибо… Спасибо, что ты у меня есть.       — И тебе спасибо.       Как же я рад, что он жив. Теперь я должен поблагодарить отца. Совершенно не понимаю его мотивов, но если бы он не спас Мирослава, я бы тоже не пережил эту историю.       Я съедаю один бутерброд и оставляю остальные Мирославу, который их лопает. Такой маленький сейчас, словно еще меньше стал. Ты только совсем не растворись, ладно?       Спокойный, словно то, что произошло, было не с ним. Должно накрыть… Только когда?       Забираю пустую посуду и говорю:       — Давай, ложись байки.       — Без тебя спать не буду, — звучит слегка уперто, что вызывает лёгкую улыбку.       — Может, мне лучше лечь на полу? — кровать узкая, не хочу ему больно сделать.       — Тебе противно со мной?       Да как ему такое в голову могло прийти?       — Что? Нет! Я просто думаю, что тебе сейчас не будет приятно, когда до тебя дотрагиваются. А кровать у тебя маленькая и тут без вариантов.       — Аид… Единственное, что я сейчас хочу, это почувствовать близость родного человека. Если хочешь сделать как лучше, просто ложись и обними меня. Мне до чёртиков надоело справляться со всем одному. Не могу больше. Я не робот.       — Хорошо, я сейчас.       Откладываю посуду, ничего страшного, если постоит тут до утра, и раздеваюсь.       — Только живот не трогай.       Ох. Маленький мой светлячок, ты только не гасни из-за этого урода, пожалуйста.       Залезаю в кровать, погасив светильник, и не знаю куда деть руки. И обнять хочется и больно страшно сделать. А Мирослав уже решил все сам, кладет голову мне на плечо, а руку на грудь. Глажу его спину.       — А я, оказывается, капец какой странный. Думал в тот момент о всякой фигне. Прикинь, из-за джинсов расстроился. Сдались они мне…       — Отвлечься хотел таким образом, — предполагаю. Какой же кошмар ему пришлось пережить только из-за того, что одна больная мразь не может принять отказ.       — Наверное. Мне очень понравился твой отец.       — Он мне тоже когда-то нравился.       Во мне сейчас борются ненависть, которая уже прочно засела внутри, и благодарность за спасение Мирослава. И я пока не понимаю ничего, что касается его.       — Он сказал, что предлагал Борису заплатить за лечение жены. Не знаю, правда ли это, но мне показалось, говорил искренне. Хотя, я в таком состоянии был…       — Мне о подобном неизвестно. Мы стараемся не обсуждать это. Все равно прошлое не изменить. Если правда, то это не очень хорошо… Потерять близкого из-за каких-то своих принципов…       Мне сегодня никто ничего не предлагал, но я бы все отдал, чтобы найти Мирослава.       — Если это правда, значит сегодня он говорил искренне. Сказал, что не хотел смерти твоему парню. И что очень переживает за тебя. Мне показалось, он готов смириться с твоей ориентацией. Даже не так. Уже смирился и, похоже, давно.       — Рад за него.       Даже, если не хотел, все равно он виноват.       — Кровные связи невозможно перегрызть, как ни старайся. Они — и прошлое, и настоящее, и будущее. От этого никак не избавиться. Можно лишь создать иллюзию, но они все равно будут всю жизнь тянуть тебя.       — Да, я чувствую и понимаю, что уже все равно ничего не изменить, но и как с ним в одном помещении находиться… Не знаю.       Слышу тихое сопение. Уснул. Тоже закрываю глаза, прекращая разглядывать потолок.       Из сна меня вырывает крик Мирослава, и я подскакиваю на кровати. Я когда-нибудь точно тут умру от остановки сердца.       Мирослав крутится в кровати и кричит. Блядство.       — Мирослав, слышишь меня? — дотрагиваюсь до его мокрой щеки. Плачет. — Ты дома, — говорю спокойно, поглаживая плечо. — Все закончилось. Тебя больше никто не обидит. Я не позволю. И с мэром что-нибудь придумаю. Он больше до тебя не доберется. Свет мой, пожалуйста…       Сам не понимаю, о чем прошу: успокоиться или поверить. Страшно то, что произошло и последствия будут, их не может не быть.       Мирослав просыпается, перестает кричать, утыкается носом мне в грудь и крепко хватает за плечо.       — Агапи му, ты справишься, ты же у меня такой сильный. И я рядом буду. Я для тебя все что хочешь сделаю.       Его дыхание щекочет, но я, не переставая, глажу его спину и зарываюсь пальцами в волосы. Я не знаю, как помочь, но очень хочу.