Астери

      Юлиан       Открыв глаза, не понимаю, где я вообще нахожусь. В комнате хороший, явно дорогой ремонт, а я лежу на здоровенном угловом диване, накрытый пледом. И это он не разложен еще, а если разобрать, наверное, можно спокойно втроем спать. Ни ботинок, ни куртки на мне не наблюдается. Это как я так спал, что не почувствовал, что меня раздевают?       Тут хоть чисто и красиво, но совсем не обжито. Вертикальный стеллаж, что идет по стене от потолка, пуст, на столике журнальном, что перед диваном, тоже ничего. Ковер светлый, с виду мягкий. Я свешиваюсь вниз и касаюсь пальцами — да, очень приятный.       Последнее, что помню, это как сел в машину к Александру Сергеевичу. Значит, я тут же отрубился, а потом… Наверное, я у него? Не стал бы он меня в чей-то чужой дом-то отвозить.       Значит, нужно вести себя тихо, он наверняка еще спит, и так на работе задержался, ещё и я ему забот подбавил.       Сразу же вспоминается, как приятно было на его руках и прохладу пальцев на моей спине. Это наглость, что хочу еще?       Я теперь как коллекционер: собираю воспоминания о его касаниях, прокручивая их каждый день. С каждым разом хочется больше и дольше, но я, конечно же, не буду его просить меня потрогать. Я благодарен, что имею и это.       Думал, со стыда сгорю, когда он меня разбудил, а я весь такой… Использованный, как презерватив. А он еще и трогает меня после такого. Самому от себя противно.       Тело ноет, но не сильно, будто спортом перезанимался. Жить буду, и это отлично. Надеюсь, больше у меня подобных забегов не будет, а ведь и сегодня еще работать.       Очень хочется пить и в туалет. Я же не разбужу его, если тихонечко по квартире пройду?       Осторожно выпутываюсь из пледа и, сев, потягиваюсь. Наконец-то отоспался, давно так не отдыхал. Встав, прижимаю руки к туловищу, а то знаю их, сносят что-нибудь все время, и бочком обхожу столик. Первая преграда пройдена, и я иду дальше, стараясь наступать на пол беззвучно. Через арочный проем попадаю в коридор. Если в комнате интерьер «дерево и молоко», то тут «дерево и беж». Красиво. С одной стороны зеркало ростовое, в раме, с другой — шляпная полка с крючками для одежды, внизу открытая обувница с мягким верхом, как полудиванчик.       А в уборной, что прячется за ближайшей дверью, снова «дерево и молоко». Ваза на раковине, большая такая, высокая, в ней листья зеленые. Душевая отделена стеклянной перегородкой. И зеркало. Так, главное, ничего не разбить. Уж стенку с зеркалом вряд ли смогу, хотя клясться не буду, а вот вазу… вполне. Следи за конечностями, Юль! Ни в коем случае нельзя ничего здесь сшибать.       Аккуратно, по стеночке, добираюсь до унитаза, справляю нужду, а потом иду мыть руки и подвисаю над своим отражением. Мне с моими кудрями, когда они мокрые, лучше не то что не спать, даже не лежать. Только вертикаль, иначе вот такой вот шухер. Кудряшки торчат во все стороны, даже вверх. Спиралька-загогулина дыбится-топырится прямо по центру. Кошмар!       Мокрыми руками приминаю волосы, пытаясь хоть как-то в приличный вид уложить и, естественно, блин, локтем в вазу. Та начинает «плясать» как монетка. Замираю и даже не дышу, с ужасом взирая на близящийся апокалипсис. Стой, стой, пожалуйста, стой!       Ваза успокаивается, и я облегченно выдыхаю. Не упала! Плевать на кудри, нужно валить, пока она цела. Тихонечко, по стеночке, на выход и на поиски кухни.       Зря я сюда пришел, понимаю, найдя искомое. Тут тоже красиво, все бежево-серое, ничего лишнего. Но тут еще одна ваза! И стулья, которые можно сбить, и плафоны с лампочками низко над столом висят. Снова по стеночке к раковине, где почему-то два крана. И какой? Большой или маленький? Надо было в уборной попить, там тоже вода. Зачем я сюда-то поперся? Все равно по шкафам в поисках кружки лазить не буду. Включаю воду в большом кране и, проверив на температуру, наклоняюсь и пью. И тут слышу какой-то непонятный звук, словно куча мелких камушков в барабане стиральной машины… Или, не знаю.       Дергаюсь, ударяюсь головой о верхнюю полку и, выключив воду, вслушиваюсь. От страха, что все-таки что-то сломал, начинаю носиться туда-сюда, не зная что сделать и как исправить. И когда успел-то? Я же ничего не делал! Сердце колотится, ладони потеют, страшно, что Александр Сергеевич из-за меня проснется, но тут резко все стихает. Хочу выдохнуть с облегчением, но тут на всю квартиру грохает рок на иностранном языке, и я лечу в комнату, где меня и оставили ночевать, собирая по пути все углы, а под конец еще и прикладываюсь со всего маху мизинчиком о журнальный столик. Тут же задираю пострадавшую конечность вверх, обхватывая рукой, и прыжком рухаю на диван. Больно-то как!       — Алиса, хватит! — рявкает Александр Сергеевич на всю квартиру, я вздрагиваю и прячусь под пледом.       Через щелочку вижу, как зевающий Александр Сергеевич, в синих пижамных шортах и наброшенном, но не завязанном халате того же цвета, проходит мимо. Его красивые, красные волосы, распущены. Потрогать бы. Они такие классные на ощупь, гладенькие.       Александр Сергеевич идет обратно минут через двадцать, пока я все так же отсиживаюсь в «домике». Теперь пряди с висков забраны назад и скреплены крабиком в районе шеи. Так ему тоже идет.       Только в этот раз не проходит мимо, а заглядывает в арку и смотрит на мое укрытие.       — Юль, ты чего под одеялом сидишь? Нормально все?       — Я прячусь, — сообщаю ему тут же.       — От меня? — спрашивает очень удивленно.       — Да. Нет. Я испугался. Я не знаю, что сделал. Но там сначала что-то шумело страшно, а потом музыка… — стягиваю с головы плед и смотрю на него с искренним извинением за доставленные неудобства.       Александр Сергеевич, о чем-то задумывается, а потом спрашивает:       — Кофемашины и будильника, что ли, испугался?       — То есть, это не я? — я так радуюсь, что улыбка сама на лицо натягивается.       — Будильник — точно не ты, а вот что за шум был, не уверен. Скорее всего, кофе. Выбирайся давай, не сожрет он тебя.       Я подскакиваю, сбрасывая плед, ну и шагаю… Не глядя. И, естественно, по-другому и быть не могло, снова сшибаю этот столик. В этот раз хотя бы не так больно.       — Извините, — говорю столику, потому что на Александра Сергеевича смотреть стыдно, и поправляю его же, двигая на то место, где он вроде как и стоял.       — Думаю, он поверил в твое раскаяние и простил. Ты нашел, чем умыться?       — Да… — я же не настолько дремучий, чтобы не найти воду.       — Там и расческа есть, — зевает, рукой рот прикрывая. — Тебе кофе или чай?       — У вас же там ничего нет… — шепчу, ничего не понимая. Никакой расчески на раковине точно не было.       Александр Сергеевич смотрит на меня как на больного, а потом говорит:       — Пошли.       И я иду за ним в уборную, где он из-под раковины выдвигает ящик и достает оттуда ополаскиватель для рта, расческу и белое полотенце, после чего смотрит на меня и спрашивает:       — Бритва нужна?       — Нет, спасибо.       У меня с этим все просто. Часто не требуется.       — Там, если что, дезик и спреи для волос, бери что хочешь. Ты так и не ответил, чай или кофе?       — Что дадите… Можно просто воду.       Я кошусь на вазу с опаской, но она пока стоит и падать не собирается. Александр Сергеевич смотрит на меня с прищуром, точно подозревает в чем. Только сейчас понимаю, что он без очков. Но я их не бил! Я точно помню!       — Ты просто предпочитаешь перед едой пить воду, или по неведомым причинам боишься всё-таки мою кофемашину?       — Нет, ну или да. Я ее не видел. Дома я пью чай, но вы не заморачивайтесь, Александр Сергеевич. Если что-нибудь дадите хорошо, не дадите — потерплю.       Александр Сергеевич смотрит на меня как-то абсолютно нечитаемо, но кивает и уходит, прикрыв дверь. А я остаюсь один на один с потенциальным противником — вазой. Ее азартно бликующий бок обещает битву века!       Прополоскав рот, я разглядываю флакончики, что лежат в выдвинутом ящике. Раз разрешили, значит, можно что-нибудь попробовать. Только что? Для ламинирования мне, наверное, не надо. Как это вообще выглядит — ламинированные волосы? Ладно, я все равно ничего в этом не понимаю, поэтому беру зелененький, на котором написано, что он с морской солью. Буду соленым! С помощью расчески и воды, расчёсываю сошедшие с ума кудряшки и слышу звонок в домофон. А когда я, уже опрыскавшись спреем, верчу головой из стороны в сторону, хлопает входная дверь. У Александра Сергеевича гости?       Убираю на место неиспользованное полотенце, ополаскиватель и спрей, а вот расческу чищу от своих волос. И я снова умудрился забыть о затаившемся враге — ужасная ваза того и ждала. Коварная кудряшка зацепилась за зубчик расчески, я потянул и задел вазу. В срочном порядке бросаю расческу, ловлю вазу и вместе ней падаю на пол, приземляясь на пятую точку. Еще и вода из нее на нос выплескивается, и я морщусь. Фух… Цела! Прижимаю ее к себе как родную.       Встаю, все так же в обнимку с вазой, аккуратно ставлю на место, еще и жду, руки не убирая далеко, а то вдруг прыгнуть решит, но все в порядке, стоит. Все же хрупкие предметы меня ой как не любят. Мировой заговор, не иначе.       Убрав за собой и расческу тоже, иду на поиски Александра Сергеевича, довольный, что сохранил его уборную в целости и сохранности. Он на кухне, стоит, прислонившись к столешнице с кружкой в руках, и что-то смотрит на своих часах с дисплейчиком. Взгляд сам собой переползает на голый торс.       — Вы очень красивый… — слышу свой голос и тут же краснею. Ну вот как это я так?!       Он переводит взгляд с часов на меня и выглядит слегка удивленным, хотя чему? Он же видит себя в зеркало.       — Спасибо, ты тоже. Я не знал, что ты ешь, поэтому выбирай первым, — кивает на стол и отпивает из кружки. Наверное, кофе. Тут им пахнет, да и кофемашина же работала.       Я перевожу взгляд на стол, и мне плохеет. Там ваза. Нет, логично, что ее никуда не убрали, но… Как мне к столу-то подойти? Может, я не голодный?       На столе, помимо очередной напасти, стоят черные лоточки, большая кружка чая и лежат две вилки. А еще эти светильники… Так низко…       — Ты чего побледнел-то? Тошнит?       — Нет. Все в порядке, Ксандер Сергеевич, — блею я. Для меня эта война с хрупкими предметами норма. Я справлюсь.       — Юль, что не так?       — Я разрушитель, — с обреченностью отвечаю, вздыхая.       — Что ты разбить-то умудрился?       — Еще ничего, но было близко.       — Садись, тут бить нечего, посуда не стеклянная.       Это вам там кажется. А мне, стоит забыться на секундочку, и все, сижу в осколках чего-нибудь.       Снова вздыхаю и осторожно подхожу к столу, заглядывая в лоточки. Их пять сразу. В одном оладушки и киви кружочками, в другом овощи, в третьем что-то с яйцом, какой-то салат наверное, в четвертом блины с малиной, а в пятом вообще не знаю что. Я, наклонившись, беру тот, что с оладушками, касаюсь чего-то животом, пугаюсь и стукаюсь головой о светильник. Не качайся, не качайся! Дую на него зачем-то, пытаясь успокоить. И только после того, как он затихает, облегченно выдыхаю и, отодвинув стул, уже без эксцессов сажусь есть.       — Ксандер Сергеевич, а вы почему не садитесь? — спрашиваю, смотря, как он, отставив кружку, что-то изучает в своих часах.       — Поставщикам отписываюсь, новый повар требует другие специи. Я его придушу скоро…       — Какой привередливый, — беру вилку и накалываю кружочек киви, сразу же отправляя в рот. Вкусно.       — О, ты даже не представляешь. Я уже готов ломиться к Игнату домой и падать ниц, моля вернуться, — Александр Сергеевич свайпает и тапает по экрану, после чего забирает кружку и приходит за стол, садясь рядом. И двигает к себе один из лотков с тем, что я изначально не разобрал. Только теперь понял, что там курица, рис и соус. Я совсем какой-то дремучий, оказывается. Будто рис никогда не видел. Кошмар. Хорошо еще вслух не спросил что это, совсем бы стыдно стало. Александр Сергеевич берет вилку и накалывает цветную капусту из другого лоточка.       — А почему он ушел?       Я не знаю ни Игната, ни другого шеф-повара. Я вообще не уверен, что видел работников кухни.       — Женился, а супруга с придурью. Устроила панику на тему, что если кто узнает, где работает ее благоверный — их семью покроет позором на веки вечные. Такое ощущение, что есть принципиальная разница на чьей кухне готовить, дура, блин.       — Мои родители думают, что я работаю на фабрике, и все равно считают, что я их позорю, — не знаю, зачем я это сказал. Опускаю взгляд в контейнер с едой и рассматриваю оладушек.       — Они не знают про долги?       Александр Сергеевич принимается размеренно завтракать, явно никуда не торопясь, а я вилкой ломаю оладушек.       — Нет. Они вообще многого не знают. Только то, что брат хотел им показать. Так что один замечательный сын у них все-таки был.       — А почему?       — Нет смысла. Мне не поверят. Это как тогда… Мне восемь было, я пришел домой и сказал, что он меня пытался в море утопить. А меня ещё и наказали, мол, брата оговариваю…       Почему-то Александр Сергеевич замирает на несколько секунд, вилка зависает в воздухе, но это быстро проходит, и он снова ест. Может, мне показалось?       — А когда у меня голова кружилась и тошнило от удара о батарею, оказалось, что я «снова прибедняюсь» и просто в школу не хочу идти. А вот Вавилий «молодец, тебе нужно брать с него пример…» И все в том же духе. Неважно, короче. Что бы он ни сделал, для них он все равно самый-самый, и они найдут объяснение, а я снова окажусь крайним. Да и не выплатят они долг, им нечем.       Я осторожно двигаю к себе кружку и, отпив чай, закидываю в рот оладушек. Вкусно. И то, и другое. Я такой чай и не пробовал никогда, у меня дома точно другой.       — У нас общага есть. Точнее, не совсем у нас, но, по факту, там только ребята из «Астери» живут, у кого дома проблемы, или жить негде. Подумай, может, есть смысл съехать?       Александр Сергеевич накалывает брокколи и ест, а я вспоминаю, что не сказал ему.       — Приятного аппетита, Ксандер Сергеевич!       — И тебе, Юлиан.       Дальше мы едим молча под периодическую вибрацию на часах Александра Сергеевича, на которую он отвлекается. А я думаю, может, и правда переехать?.. Только там, наверное, шумно.       — Телефон нашел свой? — спрашивает Александр Сергеевич, когда с курицей и рисом покончено. Отодвинув пустой лоточек, пододвигает себе тот, что с блинчиками, а я вот вообще не пойму ничего.       — А я его терял?       Я, конечно, не проверял, но когда собирался в «Астери», он вроде лежал в кармане куртки.       — Я его на зарядку кинул, в зале.       — Спасибо, — благодарю. Только мне все равно никто не звонит, так что даже не уверен, что заметил бы, что он отрубился.       — Мне надо на пару часов раньше из дома выехать, на склад заехать. Тебя куда лучше, до дома подвезти?       — Да не надо, Ксандер Сергеевич. На автобусе поеду, так дольше, потом там посижу, подожду, когда зайти можно в клуб будет.       Чего мне дома-то делать? Пошить ничего не успею. Так, из угла в угол походить.       — В «Астери» через черный выход можно с четырех часов дня попасть, там открыто. Хочешь, поехали со мной, прокатишься, если тебе делать нечего.       — Хочу!       Я с вами все хочу! И на склад, и в клуб, и вообще куда угодно.       Я засматриваюсь на кивнувшего Александра Сергеевича, тянусь за кружкой, не глядя, и сношу вазу. Среагировать не успеваю, только повернуться и увидеть, как она улетает со стола. Вздрагиваю от звука, когда она соприкасается с полом и разбивается. Да… Та, что в ванной, ко мне дружелюбнее была настроена. А это вот, исподтишка.       — Простите! Простите, Ксандер Сергеевич! — молю и слетаю со стула, который падает. Что-то пищит, потом шумит и, не пойми откуда, появляется круглый робот-пылесос.       — Алиса, выключи Кузю.       Пылесос останавливается, Александр Сергеевич встает и уходит к раковине, а я поднимаю стул. И смотрю на дело рук своих. Ваза вдребезги, непонятные зеленые листья на длинных ножках целы, и лужа воды.       Александр Сергеевич возвращается с веником и совком, спасает растения, укладывая их на стол, и начинает сметать мокрые осколки, а я разреветься готов.       — Можно я вам помогу?.. — убито выдавливаю из себя и тормошу швы на брюках.       — Да все уже, не переживай, доедай давай.       Он заканчивает собирать осколки и идет их выбрасывать, веля Кузе включиться. Сажусь на корточки и наблюдаю, как Кузя высушивает пол.       — Простите меня, пожалуйста, Ксандер Сергеевич! Я не специально.       Слышу, как он воду включает за моей спиной.       Вот как я мог опять забыться? Косолапина! Меня в хорошие дома пускать нельзя! Не человек, а бомба какая-то!       — Я вам новую куплю! — добавляю.       Обидно так! Хочу, чтобы он не думал обо мне, что я такой криворукий, а ничего не получается. Как назло, у меня все через одно место.       Александр Сергеевич ставит растения в большой пивной стакан с водичкой и отставляет подальше от меня. Да я все уже. Я даже шевелиться боюсь.       — Хорошо, купи. Боже, Юль, да не паникуй ты так, главное, не порезался.       Это с какой стороны посмотреть. Для меня вот — что впечатление о себе порчу с каждым разом все больше, это прям ужасно.       — Юль, все, хорош бледнеть, это ваза, а не плазма, ничего страшного. Давай доедай, я пойду одеваться. Только на Кузю не наступи, пожалуйста!       Отрицательно машу головой и встав, бочком мимо Кузи, к стулу прохожу, на который забираюсь с ногами и запихиваю в рот оладушек. Александр Сергеевич уходит из кухни, и мы остаемся вдвоем с Кузей. Пока я доедаю завтрак, он заканчивает намывать пол и отъезжает куда-то под тумбочку. А мне очень интересно куда именно и что он там делает. Посидев, помучившись от неведения, я все же не выдерживаю. Сначала беру кружку и, прижимая к груди, иду ее осторожно мыть, а потом на поиски Кузи. Встав на четвереньки, ползу и нахожу его под одной из тумбочек, а он спит, наверное. Сидит себе тут, в домике, спокойно, индикатором светит.       — Юлиан? Что ты делаешь? — раздается позади голос Александра Сергеевича, я дергаюсь, врезаюсь плечом в тумбочку и, плюхнувшись на мягкое место, разворачиваюсь, чтобы посмотреть на начальника снизу вверх. Он уже в рубашке черной и в брюках, волосы забраны в хвост, на носу очки.       — Я ничего! Я просто посмотрел!       У Александра Сергеевича дергаются губы, а потом он и вовсе заливается смехом. А мне так нравится этот звук. Так бы слушал и слушал.       — Чудо в перьях, — он гладит меня по голове и идет убирать лоточки со стола, почему-то относя их в один из шкафов. Я пригибаюсь и пытаюсь заглянуть со своего места, что там за шкаф такой. А это холодильник, оказывается, встроенный.       А потом из полупустых коробчонков всё недоеденное летит в раковину, а следом и кофейная гуща из кружки. Ксандер Александрович нажимает на кнопку и по кухне разносится мерное жум-жум-жум. Упаковка отправляется под раковину, где, наверное, мусорка спряталась.       — Пальцы в слив лучше не совать… — отмечаю, поняв, что там измельчитель встроенный, и встаю с пола.       — Да суй, если хочется.       — Спасибо, Ксандер Сергеевич, но я, пожалуй, воздержусь. Они мне дороги.       А он улыбается и сует два пальца в сливной отсек под мой испуганный писк. Снова включается этот страшный звук, я воплю и кидаюсь на невозмутимого Александра Сергеевича, вытягиваю его руку. Цела! Трогаю, неверяще. Сердце сейчас выпрыгнет с такими шуточками!       Я поворачиваюсь к улыбающемуся Александру Сергеевичу и хмуро на него смотрю. Это же надо так поступить!       — Во-первых, там нет лезвий, он измельчает за счёт центробежной силы, во-вторых, вся система достаточно глубоко, чтобы я не смог до нее дотянуться. Так что суй руки куда хочешь.       А я его обнимаю, крепко так, пытаясь успокоиться.       — Вы меня напугали…       Александр Сергеевич гладит меня по спине, и страх наконец-то уходит, после чего говорит:       — Юль, я ж вроде на самоубийцу-то не похож, и руки свои люблю. Ты чего? Нормально все.       — Да… — я отстраняюсь. — Вы правы. Извините.       Просто и обдумать ничего не успел — разом запаниковал.       — Это ты меня извини, я не хотел так тебя пугать. Пошли? А то опоздаем.       Я киваю и уношусь на поиски телефона, а уже с ним прибегаю к обувшемуся Александру Сергеевичу, впрыгиваю в ботинки и, сорвав куртку с крючка, тут же ее надеваю. Он накидывает толстый кардиган и, сказав Алисе, чтобы все выключила, выпускает нас из квартиры.       На лифте мы спускаемся вниз, попадая сразу на подземную парковку, где я следую за Александром Сергеевичем до его машины. Садимся, он заводится и вдруг спрашивает:       — Я так и не уточнил, ты как после вчерашнего-то, отошёл?       Вот вообще некомфортная тема для беседы с вами, Александр Сергеевич. Как вы не понимаете-то?!       — Да…       Уже даже мышцы не ноют. Бегать бы я сегодня не рискнул, но в общем и целом все в порядке.       — Ты не забывай уточнять у гостей чего они хотят, прежде чем соглашаться, ладно? Деньги — это, конечно, замечательно, но брать людей, к которым ты не готов, идея так себе.       — Я теперь точно не забуду, Ксандер Сергеевич.       Александр Сергеевич включает музыку, я пристегиваюсь, и мы отправляемся в путь. Первая остановка у нас около какого-то офиса. Я остаюсь в машине и замираю мышкой, почти не шевелюсь и дышу через раз все двадцать минут его отсутствия. Наконец он возвращается, я выдыхаю и расслабляюсь. Было бы ужасно случайно разбить лобовое стекло или, не знаю, что-нибудь на панели повредить.       А вот следующая остановка — склад, и мне разрешают пойти тоже. Стараюсь не отставать от Александра Сергеевича и держу на всякий случай руки по швам. Тут прохладно, освещение тусклое. Голые бетонные стены дополняют картинку к фильму ужасов. Куда ни глянь — куча открытых коробок, мешки с овощами, сетки железные, удерживающие продукты в заточении. Куча фруктов… Персики…       Александр Сергеевич отходит поговорить с мужчиной в синих рабочих штанах, а я бочком прохаживаюсь и глазею. Фрукты, фрукты и еще раз фрукты. Ох… Вот они… целый стеллаж с разнообразными консервированными фруктами. И в стекле, и в жести. Сажусь на корточки, подпираю подбородок и любуюсь. Красота-то какая. Мне бы все эти стеклянные баночки с плавающими в сладком сиропе оранжевыми половинками вкусного-превкусного персика! Я бы, наверное, питался только ими и сам бы превратился в этот фрукт! М-м-м…       — Хочешь персик? — вдруг раздается над ухом шепот Александра Сергеевича. Я сначала охаю от неожиданности, а потом отвечаю:       — Всегда.       Александр Сергеевич цапает одну из пузатеньких стеклянных баночек и, схватив меня за руку, поднимает и выдает:       — Бежим!       И мы несемся к машине с честно стыренной банкой персиков. Уже внутри я смеюсь. Если не считать маминых ниток, я впервые поучаствовал в ограблении. Александр Сергеевич сует мне ее в руки, и я, тут же перестав смеяться, обнимаю ее, к груди прижимая. Только бы не разбить! Это будет потеря века!       — Спасибо, Ксандер Сергеевич! Было весело! И за персики!       Мы едем куда-то еще, явно не в клуб, и приезжаем к гипермаркету.       — С вами можно?       — Конечно, пошли.       Я с осторожностью опускаю банку на пол, двигая ее подальше к стеночке, и вылезаю из машины. А в магазине у меня глаза разбегаются. Тут куча всего! Отдел с люстрами, лампами и тому подобным, и я почти вжимаюсь в Александра Сергеевича, чтобы случайно не разгромить половину ассортимента.       — Это была ужасная идея! — сообщаю ему, когда мы, минуя один отдел, попадаем в другой, с посудой. Стеллажи от пола и ввысь. Куда ни глянь просто гигантское количество всего!       — Почему? — спрашивает Александр Сергеевич, спокойно катя перед собой большую тележку. Он даже не представляет масштаб катастрофы!       — Это как слона запустить в посудную лавку! А если запущу эффект домино? Мне страшно!       Я жмусь к его боку, приклеив ладони к бедрам. Боюсь представить, сколько буду должен, если что. Вот поэтому я в такие места и не хожу. Для меня самое оптимальное — палаточный ларек с окошком наружу.       — Тогда рядом держись, слонёнок. Мы не будем по всем отделам шляться, нужно докупить гель для душа, у нас поставщик отлетел, и жалюзи на кухню.       Киваю, боязливо косясь на бокалы.       — Ой, ваза! — радостно сообщаю, делая шаг к стеллажу, и тут же торможу. — Ксандер Сергеевич, а вы можете ее сами, пожалуйста, достать?..       Она высоко, я потянусь и по-любому опрокину весь стеллаж. Нет уж.       Александр Сергеевич, коротко хохотнув, достает вазу и кладет в тележку, и мы следуем дальше. А когда добираемся до жалюзи, я замечаю огромные-преогромные рулоны ткани и все, выпадаю. Я остаюсь тут жить!       — Ксандер Сергеевич, я на минуточку… — говорю и сомнамбулой иду к стеллажу.       Как тут всего много! Выбора — океанище! И с рисуночком, и без. Красные, синие, желтые… Лён, перкаль, шифон… Надо обязательно все потрогать! Вот из этого можно шторы. Только куда их вешать? Карниз еле тоненькую занавеску выдерживает. А вот из этого выйдет отличный постельный комплект. И куда мне двадцать четвертый?.. Я же столько не пачкаю.       А потом приходит консультант и все, труба. Я не знаю, куда уйдет и половина тех отрезов, что набрал. Стою, как елка новогодняя, в охапке цветастую прелесть сжимаю, а сам думаю, не взять ли ещё тот золотой, что чуть не из-под потолка мне подмигивает, и тут меня окликает Александр Сергеевич:       — Юль, мы на работу сейчас опоздаем точно.       — Уже? — удивляюсь, сгружая ткань в тележку, в которой уже и жалюзи, и гель для душа. — Я же на пару минуточек всего.       — Сорок пять.       — Простите, Ксандер Сергеевич. Я не заметил.       Мы идем в только одному Александру Сергеевичу известном направлении, и я прижимаюсь к его боку, на всякий случай.       — Зачем тебе столько ткани?       — Шить буду. Вот из этой покрывало, — указываю на темно-синюю с бордовым рисунком. — А из остальных ещё не решил…       — Ты умеешь шить? — в голосе Александра Сергеевича сквозит явное удивление.       — Не особо. Так, для себя. Родителям не нравится, а другим я не показывал…       — А одежду?       — Конечно. Она на мне.       Александр Сергеевич вдруг останавливается, и я врезаюсь в перекладинку-ручку от тележки, которую удерживает мой начальник, что, к слову, просто превосходно, потому что тут везде стеллажи.       — Где? — спрашивает, меня рассматривая. — В смысле, что именно?       Я выпрямляюсь и краснею от его разглядываний.       — Все, кроме носков и ботинок…       Нормально же выглядит, мне нравится.       Александр Сергеевич, разворачивает меня за плечи и осматривает со всех сторон, будто я тоже товар в магазине.       — А костюмы для наших парней сможешь?       — Возможно… Я для других пробовал только один раз, футболку, но ее и мерить не стали.       — Ну-ка, пошли обратно.       Я ничего не понимаю, но послушно догоняю развернувшегося вместе с тележкой Александра Сергеевича. Снова приклеиваюсь к его боку, и мы следуем обратно в отдел тканей. Он указывает консультанту какой именно и сколько требуется. Будто рыба в воде! Вот что значит человек, точно знающий, чего он хочет. И я — как маньяк недавно щупал все подряд и слюнями исходил, не зная, что выбрать. Наша тележка загружается яркой, блестящей тканью, разнообразными ленточками, стразами, пайетками и прочей мелочовкой.       — Попробуешь сшить. Мне нужен костюм для стриптиза. Максимально открытый, кроме зоны живота, плюс высокий поясной корсет к нему. Размеры я напишу. Если получится, то все четыре, по дням нашим, с понедельника по четверг. Только на зоо хвост длинный не делай.       Киваю, как болванчик, ошизев слегка, но он и не спрашивает, так что ответы мои без надобности, но я все равно хочу его предупредить:       — Ксандер Сергеевич, я постараюсь, только не уверен, что получится быстро.       — Как пойдет. Куртку ж сшил, и со стрингами точно справишься.       Ну, корсет это вот вообще не стринги, но да ладно. Придумаю что-нибудь.       С перегруженной тележкой, из которой во все стороны торчат свертки, мы идем на кассу, на этот раз удачно. Расплачиваемся. Я оплачиваю свою непонятно для чего купленную ткань и вазу для Александра Сергеевича, к которой даже не прикасаюсь, во избежание.       — Ксандер Сергеевич, это вам, — сообщаю ему на всякий случай, обнимая пакет с тканью и отходя от вазы на шаг подальше.       Он угукает, кладет вазу в один из своих пакетов и катит тележку на выход из гипера, и сразу к машине. Где перемещает покупки в багажник. А я, так и обнимая свой пакет, иду залезать в машину. Сразу же сношу банку с персиками, про которую успел забыть. Хорошо, что не разбилась. И пихаю ее в пакет, который ставлю себе в ноги, пристегиваюсь и выдыхаю облегченно. Я не разгромил магазин, ура!       А потом мы едем уже в клуб, где я начинаю ужасно тупить над пакетом. Где вилку-то взять?       — Оставь в машине, после смены заберёшь.       Киваю и достаю из него банку с персиками. Ладно, и без вилки справлюсь, наверное.       В «Астери» Александр Сергеевич сразу же испаряется, уносясь куда-то по своим делам, а я иду в зал и, сев на диванчик, наконец-то открываю банку. Пахнет вкусно! Пью сироп прямо так. По идее тут должны быть вилки, где-то на кухне. Только где она я не знаю. А пока искать буду, уже и смена начнется. Поэтому пытаюсь поймать персик зубами, что получается не сразу. Да и вытянуть половинку оказывается не просто — она больше горлышка, но я справляюсь и с этим, правда теперь все щеки в сиропе. Мычу от удовольствия, пережевывая вкуснятину. Самые лучшие персики из всех, которые я когда-либо ел. Еще и Александром Сергеевичем добытые! Растянуть бы их на подольше… Но нет, эта миссия невыполнима. Я уже, незаметно так, полбанки выпил и три половинки слямзил. Сложно остановиться!       Так! Все, Юль! Возьми себя в руки!       Я закручиваю крышку и, обняв банку, иду убирать в свой шкафчик — утром доем, а теперь мыться и переодеваться.