Астери

      Ксандер       Зайдя в родную квартиру, первое, что слышу — равномерный гул. Звук знакомый, будто на машинке кто беспрерывно строчит. Прислушавшись, понимаю что, ну да, это точно машинка, только откуда бы ей тут взяться?       Разуваюсь, пристраиваю на вешалку куртку и, стараясь не шуметь, иду на звук, что из зала раздаётся. Я этой комнатой и не пользовался никогда, сам не знаю, зачем там полки сделал, чего мне складывать-то? Ещё и открытые. У меня к ним ещё со времён брака нелюбовь, Неля так заморачивалась из-за пыли в них, вынося мозг… И вот нате, все равно, хоть где-то, да пихнул. Хотя у меня в квартире теперь и пыли-то нет, клининг отлично справляется со своей работой, только кому оно все нужно-то?..       Я оказался абсолютно прав. В гостиной на журнальном теперь обитает новый девайс: габаритная швейная машинка. За ней, склонившись, сидит почти голый Юль, если, конечно, не считать за одежду черную, недоделанную кожаную портупею, что свисает с его груди, да трусы, которых мне почти не видно. Он, с сосредоточенным выражением на лице, прошивает длинную черную полоску из кожи, отбивая ногой четкий ритм по педали. Вокруг самый настоящий хаос и ковер завален швейной фурнитурой: кольцами, цепочками, лентами, металлическими вставками и шипами. Тут же и поднос с иголками и ножницами, а диван утопает в отрезах ткани, что на первый взгляд лежат в полном беспорядке, но если присмотреться, можно отследить некую непонятную мне систему. Вокруг ковра пол тоже не пустует: повсюду обрывки бумаги, а на них золотая, полупрозрачная ткань, карандаши, обмылки… Даже ранее пустующий стеллаж теперь при деле: там и кружка с оленем, и аккуратные стопки всевозможных цветастых тканей.       Понимаю, что гул прекратился, и от хаоса перевожу взгляд обратно на Юля, а он уже не шьет, на меня радостно смотрит, улыбаясь.       — Ксандер Сергеевич… — начинает он с запалом, но тут в его глазах проскальзывает понимание, и дальше говорит как-то рассеянно: — Уже утро, да?       — Да, пятый час. Ты хоть ел что-нибудь после моего ухода? — спрашиваю, так как понимаю, про сон уточнять бесполезно, тут им и не пахнет.       — А чай считается?..       — Неа.       Юль поднимается и, встав на цыпочки, тянется, задирая руки вверх и демонстрируя мне свой прикид в полной красе. Черные, с золотой вышивкой трусы и портупея. Нечто хитрое и сексуальное, из нескольких кожаных ремешков вокруг живота, которые не обтягивают стройное тело, а именно болтаются, ещё и металлическое колечко в районе солнечного сплетения с продетой сквозь него кожаной полоской, идущей к плечу. Похоже, именно на ней-то вся конструкция и держится.       — Новая одежда для дома? Мне нравится, — не могу не заценить его вид, хоть и понимаю прекрасно, что он просто на себя примерил то, что шьёт, чтобы представлять, как оно смотреться будет.       — Значит, мне не одеваться?       — Хочешь мне нравиться? — решаю спросить сразу в лоб, хоть и догадываюсь, конечно.       — Хочу…       — Для чего?       — Абсолютно глупое желание… Не берите в голову, Ксандер Сергеевич, — Юль опускает взгляд на портупею и начинает ее отстёгивать, вытягивая ленты через кольцо. Я уже так привык к постоянному мельтешению голых тел перед глазами, что мне давно это кажется чем-то обыденным, не интимным. Люди ко всему привыкают, даже к такому, но Юль… Я его как таким вижу, сразу же обнять хочется. Возможно, дело в том, что конкретно он светит передо мной обнажёнкой только когда влипает во что-то, не знаю. А может, в том, что мне тупо нравится за ним наблюдать, подмечать какие-то новые, незамеченные ранее детали. Например, родинку на груди и ещё одну на шее, а ещё светлый старый шрам на лопатке, и живот впалый, будто постоянно поесть забывает.       — Почему глупое? — спрашиваю и плечом прислоняюсь к дверному косяку, а Юль выуживает из вороха ткани на диване синюю футболку и отвечает только после того, как натягивает ее на себя, прикрываясь.       — Потому что оно есть, даже несмотря на то, что я себе запрещаю.       Юль берет кружку со стеллажа и, повернувшись ко мне, идёт на выход из комнаты, явно собираясь сбежать на кухню, но стоит ему оказаться рядом, как я ловлю его за талию, притягивая, и спрашиваю:       — А запрещаешь почему?       — Потому что знаю свое место… — не смотрит на меня, взгляд прячет, а мне совсем не того хочется. Я не хочу, чтобы он вновь сбежал, уходя от скользких тем, мне его прощупать хочется, узнать до конца, понять.       — Если я скажу, что это твое желание не глупое и, более того, давно исполнено, поверишь?       — Мне бы очень сильно хотелось… Но нет.       — Почему?       — Потому что это сейчас похоже на игру. Не надо так, пожалуйста, Ксандер Сергеевич.       Отпускаю его сразу, давая отойти, а он так и стоит, не двигаясь, прижимая кружку к груди и рассматривая ее так, будто в ней что важное есть.       — Мне очень жаль, если ты считаешь меня способным на вот такие игры, хоть с кем-то, — сказав ему это, сам отхожу и скрываюсь в ванной, чтобы и его больше не смущать, и самому переодеться. Мне действительно неприятно, что он так обо мне думает. С другой стороны, он слишком неопытен и закомплексован, чтобы понять сигналы, что поступают от другого человека. Хорошо ещё, что не надумал себе ещё чего кошмарного, с тем же предложением пожить у меня. Блин, Гарик этот ещё сегодня со своими опасениями… никогда б не подумал, что произвожу такое впечатление.

***

      Юлиан       Пока Александр Сергеевич принимает душ, я мою кружку и, вернувшись в комнату, принимаюсь за уборку, перемещая вещи с пола и дивана на полки в стеллаже. Такое острое чувство неправильности внутри… Словно ошибка в данный момент совершается. Может, так и есть?       Александр Сергеевич очень участливый, он любит свою работу и заботится обо всех работниках, но то, что он сказал… Предложил… Это совсем другое, это выглядит как желание развлечься, расслабиться, и я не осуждаю, но… Глупые желания маленькой «бабочки», прямо как в песне:       Летела бабочка навстречу свету       Сгорела бабочка в разгаре лета       Меня так тянет к Александру Сергеевичу, что, кажется, если он вдруг, хоть на секунду, пойдет мне навстречу, я испепелюсь. Страшно. И мысли эти в голову лезут: а что потом? Как работать вообще потом? А смотреть на него как? Я же не Кристиан, совсем нет. И дело тут не во внешности. Просто я так не смогу.       Никогда не думал, что пожалею о том, что у меня нет друга. Сейчас бы позвонил, попросил совета. Но из контактов в моем телефоне никто не подходит. Не родителям же звонить или Аиду Христосовичу. Я не могу вспомнить, звонил ли родителям вообще хоть когда-нибудь, представляю, как они удивятся, если я сделаю это, и тем более в такое время.       Александр Сергеевич проходит на кухню, а меня разрывает между желанием срочно собраться и рвануть домой и пойти за ним следом.       — Юль, ты курицу будешь или рыбу? — спрашивает он громко, уже из кухни.       — Курицу, — отвечаю и иду к нему.       Нет, я не сбегу никуда. Может, мне просто спокойнее у него дома, может, это из-за того, что он здесь, а может… Да почему я ищу оправдание своему желанию? Я просто хочу остаться.       — Ксандер Сергеевич, вы меня восхищаете, — сообщаю я его спине, пока он достает из холодильника контейнер с едой и ставит его в микроволновку. — Как Дед Мороз ребенка или как снегири меня в детстве. Вы… Вы, конечно, и сами знаете, какой вы потрясающий, красивый, добрый… И пальцы ваши прохладные…       — Юль, я тебя понял, не переживай, — перебивает меня и ставит на стол лоточек с салатом из холодильника и вилку кладет. — Это было некорректно. Извини. Если для тебя это неприемлемо, это больше не повторится.       Александр Сергеевич возвращается к микроволновке, откуда достает контейнер с едой, ставя и его на стол. Все на одного, значит, он есть не будет.       — Не расстраивайтесь только, пожалуйста. Я же вас боготворю, Ксандер Сергеевич. Но я не уверен, что потом смогу…       — Так, все. Закрыли тему, — он заваривает чай в мою — временно мою! — кружку с оленем и ставит ее к остальной еде. — Я в состоянии понять с первого раза. Не волнуйся, это никак не отразится на наших отношениях. Приятного аппетита, Юлиан.       И, сказав это, идет на выход, а на меня паника нападает. Словно он сейчас уйдет и все, конец света, комета рухнет прямо мне на голову. Я встаю перед ним, и я хочу ему объяснить, но получается так топорно, а я все равно пытаюсь:       — Вы меня не поняли. Останьтесь со мной, пожалуйста…       — В чем не понял?       — Во всем. Я все порчу, говорю неправильно, но, пожалуйста, не уходите. Я никогда не говорил ничего подобного вслух, мне сложно…       От страха, что он растворится, выйдя из кухни, мне дышать сложно, будто дверной проем это и не он вовсе, а телепорт.       — Юль, все в порядке, — он кладет руку на мое предплечье и смотрит в глаза, своими красивыми. — Уже поздно, ты всю ночь работал, а тебе вообще-то отдыхать надо. Давай, ты сейчас поешь, потом поспишь, а завтра, если захочешь, мы можем вернуться к этой теме, хорошо?       Да не могу я!       Я кидаюсь вперед, резко сокращая шаг, что между нами, и обнимаю его, опоясывая талию, вцепляюсь в спину и прижимаюсь крепко-крепко.       — Не уходи…       Он замирает и несколько секунд вообще не шевелится, но потом его руки приобнимают меня, и я выдыхаю облегченно и шепчу:       — Пожалуйста, останься… Ты мне очень нужен.       Его руки чуть сильнее меня обнимают, прижимая к телу. Я бы хотел остаться здесь, в этих объятьях.       — Я никуда не денусь, это же моя квартира, забыл?       — Мне страшно, такое чувство, что если ты выйдешь отсюда сейчас, то все изменится, рухнет куда-то в пропасть.       Я не понимаю, совсем не понимаю, что делать, будто всю жизнь жил по какому-то сценарию, а теперь он пропал. Какая-то растерянность.       — Глупый… Я просто собирался пойти поспать, но если хочешь, я посижу с тобой, полюбуюсь, как ты ешь. А ещё… я на завтра выходной взял, так что точно никуда не денусь. Все в порядке, правда.       Я поднимаю голову, но не отстраняюсь и заглядываю ему в глаза.       — Ты потратишь свой выходной на меня?       — Почему потрачу? Я планирую отдохнуть в приятном обществе, по-моему, идеальное решение для выходного. Ты так не считаешь?       — Замечательное… Я за. Ксандер Сергеевич, я не могу от тебя оторваться, — говорю я со смешком, потому что забавно обращаться к кому-то на ты и по отчеству. Но мне так нравится. Я думал, что его отчество — это стена, о которой я постоянно себе напоминаю, но нет, оно мне нравится, и звать его именно так тоже.       — А вот не морил бы себя голодом, можно было бы и не отрываться, — говорит, коротко смеясь. Его губы улыбаются, дотронуться бы до них… — Теперь у нас выбора нет. Марш ужинать!       И сам меня разворачивает, к столу подгоняя.       — У меня прошло меньше времени, чем у вас, — объясняю я, усаживаясь и беря вилку. — Там не до голода было. Хотя когда Кузя попытался на меня напасть, я вспомнил о чае, но есть не хотелось.       Ксандер Сергеевич садится рядом и зевает, а я закидываю в рот курицу, быстро жую, чтобы надолго его не задерживать. Устал же.       — Какой молодец Кузя. Надо было наказать дважды проехаться, может, и про еду вспомнил бы.       — Он меня напугал! Я забыл, что нужно не его просить остановиться, а к девушке обращаться, и пытался спасти то, что на полу лежало. Как дела на работе? — спрашиваю и тут же чая отпиваю.       — Ты умудрился уже по «Астери» соскучиться?       — Нет. Я даже и не вспоминал. Просто вы… ты сегодня рано.       Все же переход на ты произошел не полностью, это уже в привычку вошло, обращаться к нему на вы.       — Просто сегодня мне хотелось домой сильнее, чем обычно, — он откидывается на спинку стула, расслабляясь. Такой спокойный сейчас, красивый… Дотронуться бы еще раз.       — Боялся, что сокрушу тут все? — улыбаюсь слишком сильно и даже не пытаюсь этого скрывать.       — Такой вариант развития событий мне и в голову не приходил. Не думаю, что ты пойдешь в мою спальню, пока меня нет, а в остальной части квартиры нет ничего, что было бы мне дорого. Так что не переживай, сломаешь — просто вычту стоимость из зарплаты.       У него глаза так озорно блестят, он от этого ещё притягательнее делается, будто до этого было мало… Какая курица вообще? Как можно есть-то сейчас? И потом, я съел где-то половину, я маленький, мне хватит.       Я откладываю вилку и, пока мозги не включились и не отговорили меня, приближаюсь ближе к нему, наклоняясь.       — Без тебя, конечно же, нет, но вот с тобой… Тебе придется не отходить от меня ни на шаг.       — Юлиан, ты бы как-то определился хочешь флирта со мной или нет, а то это все выглядит немного дико и вводит в замешательство, — говорит серьезно, уже не шутя, и я тоже отвечаю ему со всей серьезностью:       — Поцеловать тебя хочу, пальцы твои прохладные на себе почувствовать, сам хочу дотронуться… А еще хочу перестать себе все это запрещать.       Ксандер Сергеевич отрывается от спинки стула, садясь ровно, тем самым сокращая расстояние между нами еще больше, и проводит по моей скуле, чтобы следом заправить выбившуюся кудряшку мне за ухо. А потом наклоняется и целует, легонько, словно пробуя. Приятно… Это явно лучше всех консервированных персиков, которые я когда-либо ел. Я даже готов отдать кому-нибудь те полбанки, что стоят в холодильнике, только бы это продолжалось и продолжалось. А потом поцелуй становится более уверенным, и его пальцы забираются в мои волосы где-то на затылке. Я отвечаю ему, понимаю, у меня это получается гораздо хуже, чем у него, но я быстро подстраиваюсь. Мои руки уже сами к нему тянутся, одна перемещается по ребрам к спине, а вторая дотрагивается до шеи да там и остается. Потрясающий…       Ксандер Сергеевич вдруг прерывает поцелуй и, переместившись к моему уху, шепчет:       — Спокойной ночи, Юлиан, — и, оставив поцелуй на виске, встает и уходит.       А я смеюсь, потому что забавно вышло и хотелось вот чего-нибудь еще… Но и так все чудесно, я и так получил гораздо больше — то, о чем и мечтать себе запрещал.       — Спокойной ночи, Ксандер Сергеевич, — успеваю ему пожелать, прежде чем он закрывает дверь в спальню.       Я остаюсь один на один с курицей. Ну теперь точно придется доедать, не оставлять же так. И спать, оказывается, мне тоже хочется.

***

      Из сна меня вытягивает звонок домофона. Вздохнув, переворачиваюсь на спину и тянусь. Я почти уверен, что если бы не этот звук, продрых бы еще пару-тройку часиков. Голос Ксандра Сергеевича, который благодарит курьера, меня так и манит. Я вскакиваю, бегу в коридор и, не вписавшись в поворот, сшибаю угол. Эффектное появление меня!       — Доброе… что-то, Ксандер Сергеевич! — радостно приветствую я, не обращая внимания на побаливающую руку.       Он смотрит на меня, приподняв брови, и уточняет:       — Ты в порядке?       — Конечно! А ты?       Не то чтобы был какой-то повод спрашивать об этом, выглядит он чудесно, как и всегда, явно выспался. Пижама на нем эта классная и волосы распущенные… Должен, по идее, выглядеть домашним, а он все равно чарует. И пакет из доставки в руке нисколечко не портит картины.       — Я не объявлял стенам войну и уж тем более не проигрывал с ними битву, так что у меня все замечательно. И у меня для тебя маленький сюрприз.       Он улыбается, а я теряюсь… Глажу сбитый угол пальцами зачем-то и спрашиваю:       — Хороший?..       — Надеюсь, да. Умывайся, жду на кухне, — говорит и идет в нужном направлении, но я его останавливаю тихим вопросом:       — Ксандер Сергеевич, а помыться можно?       — Нет, грязным ходи.       Ну… В принципе я могу дойти до дома, помыться и вернуться обратно.       — Конечно мойся! — опровергает сам себя Ксандер Сергеевич. — Полотенце большое в нижнем ящике под раковиной, впрочем, я тебе показывал.       — А то стекло… Его никак снять нельзя?..       Навряд ли, конечно, оно же стена, но вдруг…       Он смотрит на меня удивленно, но отвечает:       — Нет, Юлиан, оно встроенное, и без него ты затопишь все.       Вздыхаю обреченно. Мне даже страшно представить, что будет. Может, и правда домой сгонять? Но это так долго будет…       — Боже, не убейся там только! Как можно душ превратить в сложную миссию?       — Я как-то вынес окно в своей комнате, а тут душ. Правда, там не совсем была моя вина…       — Тебе помочь помыться? — Ксандер Сергеевич приподнимает одну бровь, а я пытаюсь не улыбаться. Почему-то становится очень весело.       — Я справлюсь, — по крайней мере надеюсь на это.       — Если оградительная стена решит тебе отомстить за коридорного собрата, зови, будем вместе сражаться, — хохотнув, он уходит на кухню, где громко велит Алисе, заварить кофе, а я отправляюсь в ванную, где первым делом с подозрением смотрю на мою давнюю вражинку — вазу. Но та вроде не собирается на меня бросаться, поэтому я лезу в тумбочку и достаю себе полотенце, которое кладу на край раковины.       Стянув с себя вещи, отправляю их в корзину с грязным бельем и с вызовом смотрю на стеклянную стену-перегородку.       — Давай без фокусов, пожалуйста, — прошу ее я. — Я быстренько помоюсь и уйду.       Стены со мной еще ни разу не разговаривали, вот и эта не стала исключением. Глубоко вдохнув и выдохнув, я, преисполненный смелости, захожу в душевую и теряюсь, разглядывая множество кнопочек. Ксандер Сергеевич мне, конечно, все объяснял, но я не помню ничего вообще. Поэтому тыкаю наугад, и тут же с потолка обрушивается ливень, словно я под тучкой встал. Хорошо, что не горячая, а вполне приемлемая теплая.       Пока стена и вправду не решила на меня напасть, я мою голову шампунем, а тело — гелем для душа. Три минуты, полет нормальный. А когда я уже смыл с себя пену, понимаю, что не помню, на какую кнопку нажал до этого. И тут бы просто вылезти и попросить Ксандра Сергеевича помочь, но я так расхрабрился, принимая душ без происшествий, что решаю справиться с этой мелочью сам. Нажимаю на кнопку и тут, неизвестно откуда, начинает орать что-то тяжелое и музыкальное, сразу же тыкаю на другую, но палец съезжает и нажимаются сразу две. Из круглых отсеков с лейками, что вертикально торчат из стен, в меня и спереди, и сзади начинает хлестать вода. От неожиданности я дергаюсь, поскальзываюсь и врезаюсь в стекло. Пытаюсь добраться до кнопок, но все в воде! Вода у меня в глазах и в носу. Я ничего не вижу. Тугие струи не приносят ничего приятного, и я тычу на кнопки вообще на ощупь, отчего напор увеличивается еще сильнее, я снова поскальзываюсь и лечу куда-то.       — Ауч! — сообщаю полу, на который и вывалился. Вообще-то больно. От такого приземления даже воздух на секунду из легких выбило.       И тут дверь открывается, овевая прохладным ветерком, от которого мурашки врассыпную заплясали.       — Алиса, отключи душ, — говорит громко Ксандер Сергеевич и все тут же стихает, а я вытираю воду с лица. — Ты живой?       — Вроде… Больно только и холодно. Этот бой я явно проиграл.       Я встаю на четвереньки и охаю. Отбил я себе все-таки и коленки, и ладони. Я сама грация прям… Ксандер Сергеевич по-любому уже понял, что приволок в дом мешок чудинки. Но я же не специально!       — Ты помылся уже?       — Ну да…       Ксандер Сергеевич берет полотенце и, подняв меня с пола, укутывает.       — Спасибо! Простите… Прости. Но, кажется, мне лучше и вправду не ходить мыться одному. А то не удивлюсь, если в следующий раз вообще к соседям провалюсь или случайно открою чёрную дыру, — договорив, я отбиваю чечетку зубами. Холодно, особенно правая пятка сильно замерзла.       Вот не повезло Ксандру Сергеевичу с гостем, то квартиру громит, то о поцелуе молит и спать не дает. Но я и правда не специально, оно само.

***

      Ксандер       Прижимаю к себе дрожащий, укутанный в полотенце комочек, чувствуя облегчение. Услышав шум падения, я себе за доли секунды успел такого навыдумывать… Я искренне не понимаю, как можно не найти общий язык с душем, но до чёртиков рад, что он не пробил себе голову, упав на мокрой плитке.       Все в воде, и с волос Юлиана тоже капает, но я все равно жму его к себе, просто радуясь тому, что с ним все в порядке.       — Не надо к соседям, там молодая пара живёт, ещё чего не так поймут, — говорю, сам особо не понимая что. Когда так случилось, что держать его на руках стало для меня правильным и привычным?       Не отпуская ценную ношу, выхожу в коридор, оставляя мокрые следы, и следую в зал, где, усадив Юля на диван, сразу снимаю с него влажное полотенце и заворачиваю в плед.       — Если ты, приехав ко мне подлечиться, убьешься ещё больше, это станет самой большой глупостью в моей жизни, — жалуюсь ему, пока влажноватым полотенцем промокаю-сушу слипшиеся от воды кудряшки.       — Я постараюсь так больше не делать, — сообщают мне, сверкая абсолютно честными голубыми очами и светя улыбкой кутаясь в плед. Это похоже на некую разновидность мазохизма: сначала себя покалечить, а потом радоваться так, что глаза сияют.       Последний раз прохожусь полотенцем по его волосам и отстраняюсь, оглядывая себя. Да вроде я умудрился даже не промокнуть, что странно, учитывая количество воды.       — Сиди, грейся, — отдаю распоряжение и иду на кухню, где беру его уже готовый горячий чай, а, вернувшись, сам того не ожидая, замираю на десяток секунд, любуясь им. Забавный такой, как воробьишка нахохлившийся кутается в плед, ножки поджал. Как, ну вот как его обижать можно?       — Пей чай, приходи в себя, одевайся, и айда на кухню, — раздаю очередные ЦУ и под грустный вздох убегаю в ванную, уничтожать потоп, пока меня не сорвало и я не наделал глупостей. После вчерашнего я понял, что Юль не совсем адекватно реагирует на проявление инициативы с интимным подтекстом, и что не всегда стоит воспринимать язык его тела и слова буквально. У меня есть подозрение, что эта проблема, как и все его остальные, зарыта в комплексах, и пока он от них не избавится, надо просто подстроиться. Выжидательная тактика тут идеальна: зачем пугать его, если можно просто подождать, пока он, покоряясь внутреннему зову, не сдастся, сам сделав шаг ко мне? Вчера именно так и вышло, я отступил, и он сам ко мне притянулся. Да, так дольше, но… но я вижу, как его тянет ко мне, он даже и не сопротивляется этому особо, хоть и говорит обратное.       Протереть полы в душевой много времени не заняло, благо всего и пришлось-то — согнать лужи воды из зоны раковины к сливу. Спрятав швабру в шкаф, выхожу и сразу встречаюсь с Юлем, что из зала на кухню чапает, сжимая кружку. Он уже успел одеться в лёгкий черный комплект, напоминающий кимоно: свободные, из летящей какой-то ткани штаны, и такой же накинутый на белую футболку кардиган, на манер халата, но без завязок. Ещё и вышивка гладью: две крупные, красные форели, и смотрится он во всем этом до одури милым. И красивым.       — Тоже сам? — спрашиваю, прикрывая дверь в ванную, и вместе с Юлем отправляюсь на кухню. Я так и не успел разобрать пакет с едой, только кофе и чай заварить, так что тот так и стоит на столе, не распечатанный.       — Да. Увидел как-то и мне понравилось, себе захотел, дома ходить.       — Тебе очень идёт, — говорю абсолютно искренне и, пока он усаживается на стул, подтянув ноги, иду разбирать наш завтрак. Ну точно птичка — сидит на веточке, коленки обнимая. Хоть ничего не болит, и то хлеб.       — Спасибо, Ксандер Сергеевич.       Пока достаю лотки, поглядываю на Юля, и замечаю, что у него щеки порозовели. Как можно быть настолько милым и даже не замечать этого?       И почему, интересно, он всегда так на комплименты реагирует? Недополучал?.. У меня мелькает мысль продолжить эксперимент с комплиментами, но я решаю не смущать его лишний раз, и, расставив все, кроме десерта, тоже сажусь за стол, только по-нормальному, как люди сидят, а не птички.       — Я так и не узнал чем ты обычно завтракаешь, поэтому заказал на свой вкус. Надеюсь, угадал.       В каждом лотке запеканка с малиной, панкейки и яйцо в корзиночке, название которой все время забываю, и это все максимально общесъедобное из всего, что я вспомнил.       — А я надеюсь на обратное, потому что совершенно точно не хочу есть то, что ем дома. Там даже чай не такой вкусный. А у вас… тебя… мне все нравится. Спасибо.       — Если понравился чай, могу показать упаковку, купишь себе такой же и будет у тебя дома тоже вкусный чай. А ты готовишь? — он, помню, уже заводил о том разговор, а я вот как-то вообще очень мало чего у него спрашивал, а сейчас понимаю, что хочется побольше узнать.       — А можешь просто позвать меня потом еще в гости, на чай, — Юль говорит это, уткнувшись в кружку, но я все равно замечаю его улыбку. — Нет, я не особо умею. Могу бутер сделать, к примеру.       — Очень вкусный бутерброд это тоже целое искусство. Накормлю тебя как-нибудь, если хорошо попросишь, — говорю и сразу мысленно себе выговор делаю. Решил же не флиртовать с ним, даже если первым начнет.       — Про очень вкусный никто и не говорил. Нарезка хлеба с колбасой… Обещаешь?       — В смысле? Что он будет вкусный? — делаю вид, что не понял о чем он.       — Что накормишь меня.       — Так то от тебя зависит…       Пока говорим, я уже приступил к завтраку, поэтому сейчас могу спокойно сделать вид, что очень им увлечен.       Юль откладывает и вилку, и кружку, а после, вдруг, чуть разворачивается на стуле и вытягивает правую ногу, укладывая ее на мои бедра. Не то чтобы я против, но как-то неожиданно — то движение лишнее сделать боится, то вот так вот…       — А как ты хочешь, чтобы я тебя попросил?       — Это уже на твое усмотрение, — подмигиваю ему и, закинув в рот кусок запеканки, жую, с наслаждением разглядывая Юля. Он наконец спокойный и абсолютно расслабленный, без этих своих вечных таракашек. И опять с «ты» на «вы» прыгает. Я специально не акцентирую на этом внимание, терпеливо жду, пока он сам с собой разберётся, да и высказывал я уже свое мнение на этот счёт, смысла не вижу повторяться, он же упёртый, как барашек.       Юль распрямляет и левую ногу, укладывая и ее на мои бедра, и, отпив ещё чая, осматривает меня снизу вверх, говоря:       — Есть у меня одна идейка… А может, и не одна…       — Поведаешь?       Мне дико нравится вот так вот с ним завтракать, когда мы оба расслаблены, и в воздухе витает приятный флёр недосказанности, с лёгкими намеками на нечто больше. Когда я последний раз испытывал нечто подобное? Если покопаться в воспоминаниях, то, кажется, в далёкие лет восемнадцать, когда мы с Ингой только начинали наше знакомство. Потом все переросло в нечто абсолютно другое, а после… после того случая, я уж думал, что ничего подобного никогда и не повторится. С Крисом вообще ничего даже близко общего не было, но Крис это вообще отдельная, ни с чем не сравнимая песня.       — Зачем же открывать карты? — низким, почти мурлыкающим тоном продолжает Юль. — Так же интереснее. Я тебе чуть позже покажу.       — О, я уже в предвкушении, — протягиваю я довольно, а потом, хохотнув, добавляю: — главное, чтобы после этого все выжили и, желательно, ничего не разбилось.       — Придется тебе за мной проследить, Ксандер Сергеевич. Меня же ни на секунду нельзя выпускать из вида.       Юль улыбается довольно и, закончив с яйцами, берет панкейк, ну а я… я и так за ним стараюсь присматривать, но на «не выпускать из вида» тоже согласен.       — Если хочешь, вне работы можешь звать меня Сашей, — сам от себя не ожидая, предлагаю я. Я уж почти забыл, как звучит мое имя, слишком мало я общаюсь с людьми вне «Астери», да какой там мало, я с ними вообще не общаюсь, разве что с женщиной из клининговой компании, да с соседями иногда здороваюсь. Но я совсем не хочу, когда мы с Юлем у меня дома, вот так, сидя на кухне, обмениваемся полунамеками, вспоминать ни о клубе, ни о том, кем все ещё работает Юль, ни уж тем более о тамошних его проблемах, которые сыплются на него как из бочки, ни вообще думать об «Астери». — Только не забудь, на работе я — Кас.       — Не забуду. Саша… — Юль будто пробует мое имя на вкус, произнося его тихо, чуть тянет гласные, а потом приподнимает ногу и проводит по моему бедру пальчиками, которые оказываются ужасно холодными!       — Ты чего такой замёрзший?!       — Я не весь. Только ноги, вот и грею… — растерялся юный соблазнитель, и я, поборов вздох и отложив вилку, приподнимаю его ноги за прохладные лодыжки, да и сам поднимаюсь. Уложив его ноги на стул, провожаемый удивленным взглядом, иду в спальню, где в шкафу нахожу теплые носки и возвращаюсь. Юль сидит в той же позе, что я его оставил, задумчиво жует. Я молча приподнимаю его ноги, усаживаюсь и перекладываю их к себе на колени, начиная натягивать на холодные ступни носки.       — Спасибо… Только я теперь не знаю, как тебя дальше соблазнять, — его щеки опять розовеют, и он смеётся, а я просто им любуюсь. Юль сидит напротив окна, солнечный свет золотит кожу, а подсохшие кудри и вовсе сияют волшебным ореолом, переливаясь в лучах, что привносит его образу некоего волшебства. А уж когда лицо озаряет озорная улыбка, то от него и вовсе совершенно невозможно оторваться.       — В носках это уже не так эротично? — тоже улыбаюсь ему я и делаю глоток кофе, чтобы хоть на мгновение отвести от него взгляд, пока не набросился.       — Конечно! Носки это мило! Где ты видел милого соблазнителя? Не бывает таких. Они обычно все такие совершенные и нагие. Помнишь знаменитый момент с Шэрон Стоун, когда она сидит на стуле, нога на ногу, и перекидывает их с одной на другую? А теперь представь ее в носках! О, или танцора у шеста в вязаных носочках и шапочке. Хотя… Они все такие, ну вот вообще не милые, и, мне кажется, даже в носках будут выглядеть так, что у всех слюни потекут.       — Вообще-то, — возражаю я. — Те, кто не разувается, выступают в носках, особенно те, кто танцует в стрипах. Я больше скажу, у них под носками ещё куча совсем не милого лейкопластыря и тонна детской присыпки. Все идеально только со стороны, когда не в курсе деталей. И не хочу я никого представлять! Зачем? У меня вот рядом сидит очень даже милый, постоянно смущающийся соблазнитель, что в носках, что без них.       — Вот и правильно, думай обо мне и смотри. Где ты еще такое шоу увидишь?       — Вот уж точно, нигде, — хмыкаю я и, заметив, что Юль уже доел, тянусь за пакетом, что на стуле рядом. — Обещанный сюрприз!       Из пакета я достаю заказанный с вечера желейно-фруктовый тортик и, водрузив его на стол, поясняю:       — С консервированными персиками.       Юль охает, восторженно на торт глядя, потом поднимает абсолютно счастливый взгляд на меня, снова опускает на торт и выдает радостно:       — Я тебя обожаю!       Как мало дитю для счастья надо…       Чуть отклоняюсь на стуле, чтобы, потянувшись, достать ножик и чайные приборы из выдвижного ящика, и, вернувшись в нормальное положение, разрезаю торт и торжественно вручаю Юлю ложку:       — Наслаждайся!       — А ты?       — А мне достанется? — усмехаюсь я. — Судя по твоему взгляду явно нет.       Юль, придвинув торт к себе поближе, ложкой отламывает кусочек и протягивает мне со словами:       — Попробуй, Саш.       И я пробую, из его рук, прикрыв на миг глаза, и понимаю, что я от собственного имени на его устах получаю какое-то невероятное наслаждение, будто это и не имя вовсе, а что-то интимное, доступное и понятно только нам двоим.       А торт вкусный, нежный, я, собственно, и не сомневался, мне нравятся десерты из маскарпоне, да и желейный слой из персиков очень неплох, хотя я, кажется, лет сто их не ел.       — Слушай, раз сегодня выходной, айда в зал: валяться на диване, смотреть какую-нибудь муть и поедать торт прям там? — предлагаю я, проглотив сладкий кусочек.