Узники

— Дерьмо! — шипит он, яростно ударяя кулаком по стене лифта. Шум от удара точно шпагой пронзал уши насквозь, режущей нитью натягиваясь в пространстве. — Кокичи... — тихо вздыхает парень, хватая его за плечо. — Пожалуйста, потерпи немного. Нас скоро вытащат отсюда. — Меня уже достало их "скоро"! Я им сейчас... — Ома вытащил из кармана мобильник, его плечо тут же крепко сжали. — Отпусти! Кокичи попытался стряхнуть с себя чужую руку, но Нагито зацепился достаточно крепко, подавив навязчивый импульс. — Ты звонил лифтёру пять минут назад... — Комаэда изнемождённо качает головой. — Давай подождём чуть-чуть. — Чуть-чуть? Да мы уже битый час этого лифтёра с распростёртыми объятиями ждём! — он взглянул на экран блокировки, проверив время. Без двадцати двенадцать. — Два часа, ещё лучше. Это я ещё в меньшую сторону округлил. — Тише, тише.. я тебя понял. — Нагито приобнял Ому со спины, легонько, будто боясь рассердить ещё хуже, поглаживая юношу. — Когда он починит лифт и мы увидим его харю, вот увидишь, я... — Кокичи! — перебивает Комаэда, всем телом чувствуя, как напряглись мышцы парня. — Успокойся, я уверен, совсем скоро нас освободят. — Да ну? А вот я уверен, что дети нашего лифтёра сегодня станут сиротами. — процедил Ома, повернув голову в сторону Нагито. — Сегодня, если не в следующем году. Последующие десять минут Комаэда не бросал попытки утихомирить бескрайнюю злобу Кокичи, пока последний готов был раскроить кому-нибудь глотку надвое собственными зубами, вгрызаясь во внутренности, словно бешеный питбультерьер. — Сколько можно?! — Ома нервно пинает дверь, заставляя зевающего Нагито едва ли не подпрыгнуть от испуга. — Стой! Мы можем упасть- Двери ни с того ни с сего разъехались, открыв заключённым путь наружу. Оба юноши вздрогнули, удивившись, насколько воздух стал насыщен, и с наслаждением впустили в лёгкие свежую порцию кислорода. — Ну наконец-то! Я думал, что умру здесь. — всплеснул руками Кокичи, глядя на высокого мужчину перед собой. — Придержи язык за зубами, парень. Мне самому это всё не в кайф. Думаешь, кто-то хочет встретить свой Новый год на работе? — нахмурился лифтёр, собирая инструменты. — Спасибо Вам большое! Не знаю, что бы мы делали без Вас.. мы вам безумно благодарны. — Нагито спешно засыпает мастера похвалой, опережая Ому, едва успевшего с насупленным видом открыть рот. Комаэда сразу сообразил, что Кокичи выдаст очередную колкость, и в такой час незнакомец в рабочем костюме сможет запросто зарядить Оме в нос (а судя по крепкому телосложению лифтёра, разбить лицо Кокичи ему не составит труда. Он точно смог бы сломать низенькому юноше пару ребёр, сминая их, как солому под ногами). — Да пустяки! Желаю отметить следующий Новый год получше. — мастер протянул Нагито руку для рукопожатия. Как же удобно он подобрел. — Мы не- — Кокичи, мы с тобой позже это обсудим. — Нагито пожал лифтёру руку и они благополучно покинули свою западню, распрощавшись с незнакомым спасителем навсегда.

***

— Нет, ну ты его видел? Эту наглую рожу! — Ома интенсивно жестикулирует прямо на бегу. — Шевелись, я не собираюсь отмечать Новый год в этой дыре! — Подожди, Кокичи.. я не могу так быстро. Я не очень хорош.. в пробежках... — Комаэда едва поспевает за ускользающей тенью Омы, с трудом перебирая затёкшими за время заточения в стенах лифта ногами. — Да мне, честно говоря, насрать. Просто поторопись. — отрезал Кокичи, спешно спрыгивая со ступеньки и толкая дверь перед собой. — Ну и холодрыга! — Застегнись, пожалуйста!.. — слова Нагито улетают в пустоту, ибо Ома по обыкновению своему пропускает его нотации мимо ушей. "Самостоятельная единица", на самом же деле представляющая собой "от горшка три вершка". Выдохшийся Комаэда вбегает в двери, выползая из торгового центра вслед за Кокичи. Он неловко возится с "собачкой" молнии, застёгивая пуховик. — Иди сюда. — Нагито повернул его к себе и застегнул молнию на куртке Омы, с удовлетворением похлопав его по плечу. — Ты ведёшь себя, как моя мама! — фыркнул Кокичи, насмешливо показав язык. — Балбес. — Я всего лишь забочусь о тебе. — Комаэда не отвечает на провокацию, уныло пересчитывая падающие с облаков снежинки. — А ты вредный, как чёрт. — Эй, Нагито. — он отвёл взгляд, пытаясь сквозь облачные заросли разглядеть лоскуток звёздного полотна. — Как думаешь, это из-за твоей неудачи? Язык Комаэды прилип к нёбу. Парень совершенно непредвиденно вспотел и прирос к земле. Он с усилием сглатывает сформировавшийся в горле комок, недовольно щурясь, как бродячий кот, облезлой мордой наткнувшийся на острую грань вогнутой консервной банки. — Вполне возможно. — поник Нагито, сгорбившись, будто в него кидают камни на площади. — Ты на меня злишься?.. — Ещё бы. Ты испортил весь праздник! — театрально вспыхнул Ома, пронзительным взором метая искры. — Сам-то как думаешь, дурачок? Комаэда пару секунд потупил взгляд в землю, не решаясь ответить. Проблемы с самооценкой заявляли о себе, аукаясь на каждом шагу. — Ты ведь только что соврал. Верно? — Нагито робко поднял голову. — В любом случае, извини. Это опять сказались мои удачи-неудачи, но я никак не контролировал- — Как будто я нуждался в объяснении! Давай не будем торчать у входа. — Кокичи почти нежно треплет его по волосам, после чего хватает за запястье и утягивает к грандиозно возвышающейся ёлке, вокруг которой в эти секунды не было, на удивление, ни души. Все попрятались по домам, как в бомбоубежище во время терракта. Соглашусь, не самое праздничное сравнение. Комаэда выжидающе хлопал глазами, ёжась от попадающих за шиворот снежинок. Капюшон был слишком неудобен для Нагито, а шапку он второпях не сумел надеть, так что приходилось уживаться с неприятным холодом, растекающимся по телу параллельно с кровью. Колючий морозец обволакивал и Ому, остужая руки, обвивая пальцы холодной лозой, чтобы их сгибание причиняло, пусть и терпимую, но боль. Пар от его дыхания разбегался по воздуху. Кокичи переместил руку пониже, соединив их с Комаэдой пальцы воедино, чтобы сохранить какое-никакое тепло. — Сколько там време- Ому перебил гулкий взрыв салюта неподалёку: кажется, началось. Он еле успел выудить из кармана треснутый телефон и разглядеть там дату "Первое января", ведь ровно через мгновение Нагито притянул его поближе к себе, заключая в объятия. Слегка опешив от небывалой смелости партнёра, Кокичи ненадолго замер, заливаясь краской то ли от подкативших чувств, то ли от пониженной температуры вокруг. — С Новым годом, Кокичи! — он жмётся к Оме, как промокший под ливнем бездомный щенок, цепляется за любой доступный участок, касаясь так, как не касался никто. — С Новым годом, дурашка! — Кокичи напрягает мышцы, отцепляя от себя Комаэду, чтобы затем взять его уже за обе руки и закружиться в праздничной карусели. Они вращались в детской нелепости, в недозволительной беззаботности, ритмично переставляя ноги в такт салютам. Похожие сейчас на двух резвящихся на прогулке детсадовцев, эти двое широко улыбались и кружились, кружились, подставляя лицо падающему снегу, что, казалось, таял, не успевая коснуться кожи. — Я тебя обожаю. — Ома расплывается в преисполненной озорством ухмылке, выражением лица напоминая моргнувшего Чеширского Кота. — А ты меня бесишь. — с кем поведёшься, от того и наберёшься: Нагито служил отличным примером этой фразы, позволяя себе закрыть сквозящую в воздухе любовь напускной дерзостью, не вызывающей ничего, кроме смеха. — Какой же ты.. — Какой? — Комаэда не останавливал их танцующую "карусель", упорно игнорируя неодобрительные сигналы вестибулярного аппарата и стремительно синеющий цвет лица, внаглую выдающий тошноту. Остаток фразы Кокичи по своему обыкновению оставляет невысказанным, даруя Нагито возможность додумать его самостоятельно, или оставить так, посчитав, вероятно, комплимент, вполне состоявшимся. — Я сейчас отключусь. — смеётся Ома, останавливаясь и бросаясь в столь родные объятия Комаэды, который тоже едва стоял на ногах, задыхаясь от ряби в глазах. Ничто не могло осчастливить эту незадавшуюся парочку неповзрослевших идиотов. Ничто не могло сблизить их так, как нормальных людей. Ничто не могло украсить этот по всем меркам уродливый роман. Но почему-то они оба считали, что именно так всё должно быть. Так, как сейчас. Когда подкошенные ноги партнёра держат тебя лучше, чем свои собственные. Когда чужие холодные руки согревают сильнее, чем кипяток в любимой кружке. Когда в предобморочном состоянии, ночью, в снежном вихре, чувствуешь себя самым счастливым человеком на Земле, заливаясь невинным хохотом. Когда доверяешь дыханию напротив больше, чем себе. ..Кокичи, тяжело дыша, осторожно приподнялся и мазнул охладевшими губами по горячей щеке Нагито, хихикая, как заядлый шкодник. Комаэда возвращается к своей будничной стеснительности, смятённо пряча уплывающий взгляд, а его всё целуют и целуют, так неуклюже и хищно, но так оглушающе тепло, что хотелось утонуть в каждом мимолётном прикосновении. Ома встряхивает головой, избавляясь от налипших на волосы снежинок, отворачивается и жадно хапает воздух ртом, искоса глядит на зацелованного Нагито. — Чего ты застыл, остолоп? — сердито насупился Кокичи, поворачиваясь обратно к нему. — Поцелуй меня уже, копуша! — требовательно рявкнул он. Комаэда убирает с лица мешающие локоны, растерянно оглядывается, словно он — преступник в розыске, уличённый прямо посреди полицейского участка. Всё вокруг вдруг стало таким нереальным, таким волнительным, что хотелось дрожать, хотелось сбежать, хотелось скрыться в тени. Это было похоже на ощущение, когда ты голый посреди улицы средь бела дня. Не то чтобы Нагито знал это чувство.. но был уверен, что, попади он в такую ситуацию, ощущал бы себя именно так. Белокурый юноша напитал лёгкие кислородом и прикрыл глаза, припав к устам Омы обветренными губами. В самом деле, не первый же день они встречаются. И уж точно не впервые милуются, как пара пышнопёрых голубков. Кокичи забрался руками в его причёску, тихонько массируя кожу головы, а Комаэда в свою очередь гладил его по спине, иногда хватая за плечи. Ома бесшумно хихикает сквозь поцелуй, его смешок можно различить лишь по содроганию грудной клетки. И вот они стоят, окутанные влюблённым маревом. Густой туман спустился на них, пробравшись под одежду, под кожу, точно под рёбра, укрепившись там тянущим комом. Эйфория трясёт с откровенным безумием, зажигая салюты в собственных глазах, огнями щенячьего восторга прокатываясь по коже и покрывая её мурашками. От внеземной лихорадки хочется кричать, кричать о своих чувствах, вот только ни в одном языке нет подходящих слов, чтобы описать этот опоясывающий экстаз. — Желание загадал? — А как же? — И я... — Теперь тебе остаётся только молиться, чтобы моё желание не сбылось.