Kiss your scars

— Позволь мне. Капитано без слов склоняет голову к ласковым рукам. Покоряется, ластится, доверяется — словно дикий зверь, что был этими руками приручен да к человеку крепко-крепко привязан. Не отлучить, не отцепить теперь ни за что и никогда. Нависает страшной тенью, подаётся ближе, сам тянется за тёплыми пальцами, позволяя им стянуть маску, повзоляя им коснуться лица, позволяя прижаться к щекам — о, как же Капитано жаждет этих касаний. Солнечными лучами, ласковой волной по грубой изуродованной коже. Чайлд тихо смеется, ведет пальцами вдоль шрамов — пересекает уголок губ, гладит переносицу, легко царапает ногтями рассеченную много лет назад бровь. — Посмотри на себя, мой прекрасный, — шепчет восхищённо и тянет Капитано к себе — тот слушается вновь, склоняясь к самому лицу так близко, что может пересчитать веснушки на щеках, так близко, что может почувствовать влажный жар его дыхания, — что случилось с теми, кто осмелился ранить тебя? — Они мертвы, — отвечает глухо, с жадностью принимая все восхищённые взгляды, все нежные прикосновения, весь восторженный шепот — наслаждается, трепещет, заглядывая в синюю пустоту напротив. Чайлд смеется вновь. Он доволен ответом — о, Капитано знает, знает, как он любит слышать это вновь и вновь. Всегда один вопрос — всегда один ответ. Очередное доказательство его силы, которым Чайлд неприкрыто наслаждается. Капитано видит тусклый блеск в пустых глазах — отражение его собственной жажды крови. О, он бы уничтожил любого только ради этих глаз. Ради восторга, ради нежности, ради безумия в них. — Мертвы, — повторяет Чайлд с нежностью, — иначе и быть не может. Капитано кивает. Мертвы — словно кто-то смог бы увернуться от его клинка, словно кто-то смог бы избежать смерти от его рук. Словно кто-то смог бы спастись. — Ты так силен. Так прекрасен, — Чайлд притягивает его ближе к себе, путает пальцы в волосах — Капитано касается губами веснушек. Так тепло, так ярко, так пахнет жизнью, пусть и отравленной Бездной — Капитано собирает поцелуи солнца с чужих щек, что золотом плавятся на губах. Он бы диким зверем поглотил это маленькое безумие в своих руках. Разорвал бы на солнечные лучики, разобрал бы на сотню страшных пустот, погрузил бы руки в липкую кровь, утонул бы в горячей нежности. Но он отныне — прирученный зверь. Дикий, страшный, жаждущий крови — подчиняющийся ласковым рукам, преданный и их теплу покорный. Ни капли сожаления. Ни единой попытки скинуть эти оковы. Ни одной мысли разорвать эту связь. Капитано не посмел бы сам, не позволил бы Чайлду. О, словно бы Чайлд отпустил его — горячим смешком на губах, теплыми пальцами в волосах, нежными касаниями на лице, россыпью поцелуев вдоль шрамов. Безобразные следы, уродливое лицо — и чем они только заслужили ласку этих красивых губ, чем только вызвали это бесконечное восхищение, чем только завоевали такую любовь. Чайлд улыбается — Капитано выдыхает, кожей чувствуя его улыбку, что обжигающе скользит по шрамам. Один только взгляд, один поцелуй, одна улыбка — и Капитано едва не рассыпается в его руках. — Люблю тебя, — целует в уголок губ, скользит выше, не отрываясь, до переносицы, жмется к брови, остаётся новой россыпью мелких поцелуев у виска и лба. Капитано выдыхает. Прикрывает глаза, сжимает крепче руки на талии, прижимается ближе, позволяет нежности сжать сердце. — И я люблю тебя, — шепчет глухо, едва слышно, почти надеясь, что его слова затеряются в темноте их спальни. Капитано знает, что Чайлд его услышал.