And So It Goes

Когда это случилось? Может, когда он впервые услышал её имя или звонкий смех? А может, когда увидел глаза цвета, так напоминавшие его любимую карамель? Сидя на краю Астрономической башни, он вновь и вновь прокручивал в памяти любимую мелодию, вплетая в неё все воспоминания, что связывали его с ней. Мысли медленно уводили Теодора всё глубже. В это мгновение ему стало ясно: в запутанном лабиринте чувств он уже давно потерял самого себя. Прикрывая веки, Теодор чувствовал, как воспоминания, некогда бывшие тихой отрадой его жизни, теперь превращаются в острые осколки стекла — стоит лишь неосторожно коснуться, и они ранят до крови. Вот он впервые видит её в коридоре Хогвартса, за миг до распределения. Сначала его привлекла лишь копна вьющихся каштановых волос, похожих на воронье гнездо. Он засматривается… и вдруг встречается взглядом с парой карамельных глаз. Улыбка. Переливчатый смех. Её имя, слетевшее с губ профессора Макгонагалл. Одно единственное слово из уст Шляпы — и рассыпается в прах его наивная мысль о возможной дружбе.

«ГРИФФИНДОР»

— Отчего так тягостно на душе, темноглазка?.. — с глухой усталостью проговаривает он. Проходят месяцы. И вот она снова перед ним — почти на том же месте, всего в нескольких шагах, как тогда, перед самым распределением. Слышал, как она что-то тихо бормочет, хмурясь над страницами, словно старается выловить из строк нечто ускользающе важное. В тот миг его терзал вопрос: имеет ли он право подойти, осмелиться предложить помощь, хотя бы просто заговорить? Его тянуло к этой девочке — необъяснимо, почти болезненно, словно невидимая нить притягивала его к ней сквозь ряды книжных полок. Но он так и не решился приблизиться. Просто ушёл — потому что испугался быть отвергнутым: за дружбу с Малфоем, за зелёно-серебряные цвета на мантии, за имя факультета, что слишком часто становилось клеймом. Он боялся, что она увидит в нём не человека, а всего лишь слизеринца, одного из тех, кто так часто ранит её словами. В том же году он все же случайно узнал, что её заинтересовала книга об одном алхимике. Николас Фламель. Достав перо, Теодор вывел витиеватым почерком короткую записку. Без подписи — он не решился выдать себя, не хотел, чтобы она знала, от кого пришла эта тихая помощь. Это был его первый шаг к ней. Вздохнув, он посмотрел на пустое место рядом с собой и, помедлив, достал сигарету — с вишнёвым вкусом. Она любила вишню..Наверное, если бы не эта гриффиндорка, он никогда бы и не начал курить… Вишнёвый дым стал для него нитью, связывающей с той, чьё имя он так редко осмеливался произносить вслух. Времена года сменяли друг друга, а она так и не узнала, так и не поняла, что тот, кто неизменно присутствовал рядом, был именно он. Тео. Вдыхая горько-сладкий дым, парень невзначай обронил слова о цветах: — А знаешь… те цветы были от меня, а не от Поттера с Уизли. Если бы они знали их истинное значение, то, быть может, не подвергали бы тебя опасности. Он ещё не успел договорить, как внезапные шаги вырвали его из собственных мыслей, а лёгкий дым полностью пропитал воздух тихой тоской. — Нотт? — с лёгким удивлением произнесла девушка, от одного голоса которой сердце Теодора неизменно сбивалось с ритма. Он знал: эту интонацию, то, как она произносит его фамилию, сидя здесь, на краю башни. Он не забудет это никогда. Просто потому, что это было его фамилия. Его судьба. — Кто знает, темноглазка… — тихо усмехнулся он, — может, после нашего расставания и я останусь всего лишь дымом. Она не услышала этого. Девушка пришла сюда с разбитым сердцем — ведь урод Уизли испортил ей зимний бал. Тео знал, что гриффиндорка плакала: в опухших, красных глазах, цвета карамели, снова стояли слёзы. Он знал, что сейчас ей просто хотелось спрятаться от всего мира, тогда когда боль кажется невыносимой — точно так же, как делал он сам. Так они и сблизились. Тогда на третьем курсе Астрономическая башня стала их тайным убежищем — местом, куда они приходили, чтобы отпустить боль, дать ей раствориться в холодном воздухе, забыв хотя бы на мгновение о мире, который казался таким суровым и несправедливым. — Не сдерживайся. Это нормально. Твоя грусть, переживания — они полностью соответствуют моменту. В них нет ничего, чего стоило бы стыдиться или пытаться переиграть. — Я знаю… — тихо ответила она. — Но когда я смотрю на тебя, мне как будто нужно держать себя в руках, чтобы не дать эмоциям вырваться наружу. Словно если я это сделаю, то это как-то коснется и тебя… Ты ведь тоже пришёл сюда, потому что на душе тяжело, правда? — Как всегда, права. — Он улыбнулся сквозь лёгкую грусть. — Знаешь, Грейнджер… в каждом сердце есть уголок. Святилище, где безопасно, где можно залечить раны, оставленные любовью прошлого. Это был первый раз, когда слизеринец сделал столь открытый шаг навстречу ей. — Так вот… — Его голос стал мягче, чуть дрожащим от искренности. — Я разделю с тобой этот уголок сердца. Того, что ты сможешь разбить.

«Я говорил с тобой… и в голосе моем звучала осторожность. И все же мне казалось, что сказал я слишком много. До этого молчание не стало мне защитой. И если б оно заставило тебя уйти, то стало бы моей ошибкой величайшей…»

— Я бы выбрал возможность быть с тобой с самого начала, будь я чуть смелее, — он замялся на мгновение, будто подбирая слова, и продолжил тихо. — Но ведь и ты вольна принимать решения. Вставая, он снова посмотрел на неё. По её ещё более печальному лицу было видно, что та всё понимала: Нотт чувствовал то же, что она испытывала к Рону.

«Так обычно всё и происходит. Именно так всё происходит и сейчас»

— Пожалуй, я пойду, — добавил он, — напоследок скажу кое-что ещё. Цветы дельфиниум символизируют непритязательность, бережное отношение к чувствам и защиту. Другими словами… — он сделал паузу, и его голос стал мягче, почти шепотом, — хоть и в твоей власти разбить моё сердце, я всё равно всегда готов быть твоей тенью.

«Когда ночь была полна печали, а твои глаза блестели от слез, ты узнала, что и в твоей власти разбить моё сердце. »

Ты будешь помнить все, ведь так все и происходит.