Мать

Держа в руках свёрток, еле как доковыляла до кровати в гостинной. Ноги шли в разные стороны, тело — особенно поясницу — немилосердно сводило болью и спазмами. Мне казалось, что я сейчас просто помру, но надо было двигаться. В ванной на полу рос мох. Я панически боялась надолго там оставаться, потому что для меня это было равносильно тому, чтобы просто сдаться на милость незнамо какой заразе. Ребёнок был наконец-то помытым, чистым, да ещё и в пелёнках, которые я смогла найти в одном из комодов гостиной. Оставить я смогла его только на диване, потому что никакой детской колыбели не нашлось, но диван был хоть и старым, но большим. Сбоку я обложила его одеждой, чтобы тот не упал, если будет сильно ёрзать. Я понятия не имела, сколько у этого ребёнка сил и сможет ли тот упасть, сможет ли так сильно вертеться. Что же. Если что — мягкая одежда рядом, а диван не такой высокий. Однако он по-прежнему орал в голосину своих лёгких и это начинало жутко меня нервировать. Из последних сил я не стала орать на него в ответ, напомнив себе, что он мало того, что ничего не соображает, так потом и на мой голос реагировать будет отрицательно. То есть потом меня услышит и может внезапно заорать. Может я ему вообще нанесу какую-то детскую травму, если хоть раз заору? На меня вот родители кричали, когда я врала в чём-то. Так, мелкие проказы — двойка в дневнике, к примеру. И не то чтобы кричали, скорее вначале говорили очень серьёзным, но до жути для меня пугающим голосом. Пытались заставить сказать правду (а правду я говорить не хотела, потому что если скажешь правду — накажут! И довольно серьёзно, к слову!), потом ставили в угол (к тому времени они уже наверняка знали, о чём я вру, но маленькой мне это было не понять), а потом, где-то часа через два, когда ноги уже не могли держать собственное тело, я признавалась в проблеме. Получала слова — ну почему ты сразу не сказала правду? Тебя бы никто не наказал! (а вот вранье наглое. Меня наказывали за ложь, наказывали и за промах. Проще, всегда было соврать о промахе). Но правду говорить я от этого не стала, а травму какую-то явно получила. Боялась говорить с ними вообще о каких-либо плохих вещах. О своих проблемах, вообще о себе. И не только с ними, а с кем-либо ещё. В этом году мне ЕГЭ надо было сдавать, а я понятия не имела, как сообщить им ужасную новость, что я дуб-дубом и сдать не смогу профильные предметы. Ни первый, ни второй. Да. Вот к чему могут привести крики и настаивания родителей. Вообще, своих маму и папу я люблю. Как людей. Потому что люди они хорошие. Но родители? Нет. Ребёнок не вызывал во мне никаких чувств, кроме раздражения. И из-за того, что на свет родился, и из-за того, что именно так быстро, и из-за того, что орал. Причём умом я понимала — сам ребёнок ну вот вообще не виноват! Будто бы это он решил, что ему сейчас надо появиться на свет! Это просто физиология и природа, тут он ничему и никому не указ. Но больше нравится мне он от этого не стал. Он орал с тех самых пор, как его голова вылезла из пизды. Орал, когда ему отрезали пуповину. Орал, когда окунули в холодную — наверняка ледяную, но я тогда этого ещё не знала — воду. Орал, когда вытирали, пеленали, укладывали на кровати — до которой, между прочим, я едва смогла дойти на своих слабых ногах. Орал, пока я сама пыталась хоть как-то привести незнакомое и такое лёгкое для себя тело в порядок. Зеркала не было, но я поняла внезапно, что блондинка. В отражении воды смогла разглядеть темные глаза — которые очень хорошо видели — да ещё веснушки на щеках. Это оказалось для меня весьма неожиданным, потому что сама я не была ни блондинкой, ни с веснушками. Да ещё и весила немало — здесь же имела честь наблюдать явно выпирающие косточки таза. Руки тонкие, как палки, пальцы веточки, между бёдер имелась дырка. Ужас, одним словом. Для меня вообще эталон красоты — щеки на лице девушки. И свои мне весьма нравились. А тут? Ни щек, ни груди, ни жопы, да ещё и ребёнок в придачу. Упомянутый ребёнок орал всё то время, пока я искала, чем бы себе разогреть воду. Помыться после пережитого хотелось просто до невозможности, а с учётом того, насколько я вся была потная и грязная — даже слов не нашлось, чтобы описать всё это хоть как-то — мне срочно требовалась ванна. Срочно. Зачем-то вспомнилось, что в теплой воде кровь лучше свертывается. На кухне нашлось настоящее огниво, а рядом с домом на улице — что-то вроде котла-костра. Туда я вытянула, на адреналине, не иначе, то самое железное корыто с водой и зажгла. Дно практически сразу почернело от копоти, но мне было вот вообще плевать. Не текло — уже просто великолепно. Я нагнулась, когда почувствовала, как между ног течет. — Блять, — просипела я, подымая подол потрёпанной ночнушки и осматривая себя… там. Всё было растянуто, грязное, свисала плацента. Я понятия не имела, что с ней делать, так что часть какая-то до сих пор была во мне. Её надо вынуть? Она сама должна выпасть? Врач должен что-то сделать? Я могу от этого умереть? Неважно. Просто… неважно. С помощью кастрюль на кухне получилось принести ещё воды, так что я твёрдо уверилась — приму ванну. Нести в дом всё это сил уже не было, так что пришлось под крики ребёнка лезть в греющуюся воду. Ну, за минут двадцать она уже была мне не холодной, так что перед этим получилось сполоснуть тело. Меж ног свисала… лучше бы уж член свисал, в самом-то деле. После я хотела залезть в корыто. Снизу оно оказалось неожиданно горячим, так что пришлось сцепив зубы всё же кастрюлями переносить горячую воду в ванну в доме. Сил у меня уже не хватало, так что я плюнула на планируемую ванную — а ванну принимать я могу и по несколько часов! Был бы телефон, конечно, остальное уже неважно, — и сделала себе ускоренный душ. Ребёнок по-прежнему орал. Я прошла мимо него в гостиной, особо даже не взглянув, зато оказалась в той самой комнате, где очнулась. На кровать посмотреть смелости не хватило, но я наконец-то смогла переодеться. Однако перед этим пришлось подавить маты — одежда была преимущественно нежных оттенков. Сама я была обладательницей гардероба необычного. Короче, половина моей одежды была сине-голубой. Вторая половина — школьная. В которой тоже было немало синего и голубого. Нашлось розовое платье. На цвет после пережитого было решительно ПЛЕВАТЬ. Надела его и наконец-то решила взяться за ребёнка. Руки кое-как взяли тельце к себе, прижав к груди. Я кое-как на пробу покачала, но тот орал точно также, как и ранее. Его голова чуть не отвалилась назад и только после до меня дошло, что надо взять его крепче и как-то получше, чтобы тот не остался инвалидом на всю жизнь по моей глупости. — Чёрт подери! — закричала я шёпотом, внезапно вспомнив одну деталь. Да он же наверное есть хочет! Я посмотрела на грудь — которая размерами особо не впечатлила, у моего родного тела было в… три раза больше? — но дала сиську в рот. Ребёнок наконец-то заткнулся. Я села на диван, стараясь изо всех сил не обращать внимание на состояние тела, ещё раз оглядела дом и закрыла глаза от усталости. Потому что наконец-то смогла родить… Сама не умерла, ребёнок жив-здоров — вон как голосил! — а что в теле другом… Ну, честное слово, мне даже после произошедшего страшнее сказать родителям о репетиторе для ЕГЭ. А тут… подумаешь, стала попаданкой. Беременной. Или уже не совсем беременной, а просто с ребёнком… с кем не бывает, в самом-то деле? План дальше был прост и чист как палка — иду в деревню, узнаю ситуацию. Какое-то время поживу в домике. А потом устроюсь где-нибудь работать, перееду. Всё же, жить в таком доме желания не было никакого. Я взглянула на ребёнка, закусив губу. Что делать с пацаном мне было решительно не ясно. Из его живота по-прежнему торчала вся та… хрень, как и у меня. Я боялась к ней прикасаться и понятия не имела, что делать. Но это только полбеды. А будущее ребёнка? С одной стороны мать из меня ну вот вообще никакая. Я была морально не готова брать на себя этого мелкого. Я не люблю детей, не хочу детей, мелкий во мне тоже никаких особо положительных эмоций не вызывает. Разве что одно — он наконец-то не в том же теле, в котором была я. С другой стороны была другая проблема. Я не хотела о нём заботиться, но понимала, что он становится моей ответственностью. Отдам его в приют или в другую семью, сама воспитаю или чего ещё — его будущее зависит полностью от меня. Страшно, одним словом. Отчасти из-за ответственности мне и не хотелось брать на себя когда-либо такое важное дело, как материнство. Потому что я на собственном примере смогла убедиться, что происходит с детьми, когда родители не готовы взять на себя эти самые обязательства. Что я из себя представляла? У меня нет ни талантов, ни каких-либо умений; более того, мне всего семнадцать лет и я наверняка бы ЕГЭ в этом году не смогла сдать — оно через полгода бы было. Куча моих комплексов и рядом не стояли с тем, что я могу нанести этому ребёнку. С другой стороны, иногда даже плохая мать лучше приюта. Хорошей из меня точно не выйдет. Умом я понимала — мне придётся поставить этого мальчишку на ноги. Воспитать его каким-то невообразимым образом. Почему? Ну. Я же в теле его матери. Если мне дали её тело — а она ведь была беременной! — то этот мальчишка как бы моя ответственность. А косить от собственных долгов я не умела. Как-то так и выходило, что, получив тело матери, я была ей должна, на свой взгляд. А долг мог выплатиться только одним способом — ребёнок. Ну, я его родила, в принципе. Мальчик тем временем наелся и уснул. Я спрятала грудь в то подобие лифчика, которое смогла найти, да кое-как улеглась, думая о ситуации, в которую попала.

***

Меня напрягала одна ситуация между ног и напрягала не хило. Вырост на животе ребёнка напрягал тоже, но как-то слабее. Однако делать было нечего.

***

Хрень между ног стала сохнуть на воздухе. Я заметила это через какое-то время и, поняв, что рано или поздно в туалет мне таки приспичит, решила рискнуть. Я набрала ванну горячей воды. Приготовила нож. Взялась руками за… это. И потянула. На заднем дворе дома мгновенно появилась лужа крови. Из пизды шло непонятно что, когда я также увидела ещё и какой-то ошмёток. Я почувствовала ужасную тошноту и схватилась чистой рукой за рот, напоминая себе, что надо сделать это за один раз. На второй меня просто не хватит. Я потянула сильнее. Из пизды снова вышло непонятно что. Когда спустя несколько секунд до меня дошло, что нож в данном уравнении лишний, то невольно пробило на слёзы облегчения. Я шмыгнула носом, утирая лицо и пытаясь подавить свою истерику. Ничего не получалось. Спустя пару дней нарост на животе ребёнка высох. Я аккуратно его срезала, хотя крови было много. Снова была истерика.

***

Брать с собой ребёнка в деревню я не стала. Называйте это как хотите — сумасшествие, безответственность или что-то ещё, а я решила, что если деревня дальше трёх часов пути, то я попросту не смогу продержаться с ним на руках в таком долгом путешествии. Мне же потом и обратно надо как-то дойти, да не только с ним, а ещё и с продуктами! Так что решение было простым как… как не знаю что — я его накормила, помыла и поменяла пелёнку, худо-бедно уложила спать. Сама тем временем быстро и тихо оделась — а было то на пятый день после родов, когда еда в доме стала решительно заканчиваться — взяла плетённую корзину — плетённая корзина! Какой на этом дворе век?! — бумажные явно деньги и пошла по тропинке. Ну, как, пошла. Оставлять ребёнка мне всё же было страшновато, так что с легким бегом помчалась. Сил, конечно, было не особо много, но страх из-за того, что я оставляю его одного в доме — такого беспомощного и явно без кого-либо выжить не способного… ну, это придаёт неведомых мне сил. Деревня оказалась ближе, чем я вначале думала, потому что я оказалась здесь всего спустя полчаса. Однако увиденное заставило меня тщательно закрыть собственный рот, остановить свой медленный бег и идти, оглядываясь. Настоящая… деревня. Ни единого знака города поблизости. И даже хуже — здесь вроде и был город, но все домики стояли близко к друг другу, как дачи. Ну, вернее так показалось в самом начале, а после уже и пятиэтажки пошли. В начале двухэтажные, трехэтажные. Чем глубже в деревню, тем ближе к городу. Оказалась площадь, а там недалеко и больница. Вот больница и привлекла всё моё внимание. Потому что именно там оказалась целая куча беременных и бледных, нервничающих женщин. У меня уже только это вызвало ужасный ступор, но как бы не так! Рядом стояли люди в белой форме. С ружьями! Настоящее оружие в руках! Рядом с беременными! Я усилием воли остановила себя. Рядом плакали явно отцы и семьи, но сделать ни шагу не могли — умерли бы сами. Кто-то вообще плюнул на всё и встал рядом с собственной беременной женой, пытаясь их прикрыть. Пока не стреляли. Но было очевидно, что будут. Я бы возмутилась этому, но, во-первых, мне же хуже будет. Во-вторых, на моих плечах теперь была не я одна — а ещё ребёнок. Также не стоит забывать, что, останови они этих людей в белой форме, не факт, что не придут другие и не станет ещё хуже. У меня на шее словно груз внезапно повесили и я вспомнила, что у меня в доме тоже лежит новорожденный ребёнок, а сама я каким-то неведомым образом оказалась в чужом теле. Уж не убили ли прежнюю владелицу чем-то похожим? Но на теле не было ни единой раны! Я ведь мылась в тот же день, что и родила — ровно пять дней назад. И потом мылась, да не раз. И ничего такого смертельного не заметила. Трясущимися руками я поправила корзину, а после думала подойти и на указателях — они были, но я пока не могла понять, куда именно они указывают — узнать, куда что ведёт. Найти рынок или подобие того. Но рядом внезапно заговорили обеспокоенные люди. Их тут было море — наблюдатели, которые не смели вмешиваться. И я ни слова не поняла. И только сейчас до меня дошло — в другом мире может быть и другой язык. Я сглотнула, да потрясла головой, но лучше не стало. Такое ощущение, что китайский язык. Не поняла ни слова. Что там говорить, а ведь кроме родного русского более ничего другого и не знаю! Я прошла к указателям, а после чуть не застонала от досады. Буквы были знакомыми, но я не понимала, что здесь написано. То ли английский, то ли ещё какой-то язык. Снова оглянулась на народ, но тут только сгущались тучи. Кто-то из людей в белой форме приводил ещё беременных, ставя под дула оружий. Становиться свидетельницей такой сцены было решительно нежелательно мной. Спасибо, у меня уже достаточно, на свой взгляд, психологических проблем. Однако взгляд привлёк кто-то из явно вышестоящих. В отличии от остальных людей у него был плащ, так что я засмотрелась на фигуру, пытаясь понять какую-то странность. Плащ имел жёлтые плечики, был длинным, практически до асфальта, подкладка синяя, красивая. А вот стоило ему обернуться, как я чуть язык не проглотила. MARINE Чёткая надпись, чёрным по белому ярко отпечаталась в моих глазах, даже когда тот снова вернулся в прежнее положение относительно меня и надпись скрылась. Вот только теперь я заметила эту надпись практически на каждом мужчине — женщин не было — в белом. На кепке, синим цветом. Такая надпись была мне ой как знакома. Я сглотнула, снова разворачиваясь. Тряслись руки, а осознание шандарахнуло неожиданно сильно, потому что… Беременные женщины. Люди в белом. Явная казнь. Я. Дом далеко от деревни. Беременное тело и ребёнок. Веснушки на лице. — Твою ж мать, — тихо просипела я. После чего развернулась обратно. Покупать что-либо я резко передумала — сомневаюсь, что без знания здешнего языка я вообще смогу это сделать. Стараясь не привлекать ничьего внимания, я пошла в ту сторону, из которой пришла, благо никогда не было проблем с ориентированием на местности, а дома я запомнила. Судьба смилостивилась: на меня и внимание никто особого не обратил. Подумаешь, идёт девушка? Там собираются беременных женщин казнить, что другим на меня смотреть? Я же не беременная. Уже нет, по крайней мере. Стоило только домикам исчезнуть из виду, как я тут же побежала к дому. За десять шагов до двери я услышала плач ребёнка, так что мгновенно оказалась в доме. Тот описался. Корзинка оказалась в углу, когда я снова чуть подмыла ребёнка — в доме не было ничего для новорождённых, кроме пелёнок, и теперь я очень ясно поняла причину этого — и запеленала его. Пришло ему время кушать, так что сунула сиську в рот. Как же хорошо, что дитю сейчас кроме сиськи ничего не надо. В доме закончилось мясо, молочные продукты, даже яйца — и то съела. Возможно этого было для меня многовато, так как иногда я чувствовала переедание, но мои руки и мозг этого не понимали до тех пор, пока я не вставала из-за стола. Зато, может быть, появятся щёки. Или нет… Если бы я знала, или хотя бы заранее подумала, что тут может быть другой язык… Впрочем, еда теперь стала волновать меня гораздо меньше. Была крупа, была вода — колодец за домом оказался, — а ещё во внутреннем дворике росла яблоня. Яблоки были кислыми, такие я не люблю. К тому же мелкие. Но, если припрёт, съем и такие. Ем же ежевику. А она тоже кислая. Впрочем, еда теперь волновала меня куда меньше всего остального. Ребёнок, поев и уснув — имени у него не было даже спустя пять дней, потому что я просто не представляла, как его обозвать. Да и теперь даже не представляла, что впишется в такое понятие, как «нормальное имя этого мира». А ещё было у меня такое мнение, что я знаю имя этого… дитя. Уж не Портгас Д. Эйс это на моих руках? Увы, я никак не могла это подтвердить или опровергнуть — мало ли веснушчатых девиц в этой деревеньке? Может я в какую-то другую вселилась, в самом-то деле? Но теперь у меня были гораздо более важные проблемы, чем имя для ребёнка или дата его рождения — числа-то я не знала, месяц или год были мне также неизвестны. Или даже еда, хотя есть хотелось. Мясо я вообще любила, но… Мысль у меня была одна: Надо тикать с этого острова. И как можно скорее. Потому что если я в Ван Писе… Если сейчас идёт самая настоящая чистка… Если я в теле ныне мёртвой Портгас Д. Руж… если это сын самого Короля Пиратов на моих руках… Умру я явно быстро. Хватит и первых двух факторов. Ребёнок уснул, а я спрятала грудь. Тихо покачивая его, я встала с дивана и медленно ходила из одного угла в другой, словно загнанная мышь. Потому что внезапно очень чётко почувствовала смерть за своей спиной. Я не знала языка, у меня явно не было ни силы, ни денег, на руках — младенец, который может оказаться сыном самого Короля Пиратов. И мне каким-то чудом надо было уехать с этого острова… куда? Куда я могла уехать? Уплыть? Да я плавала разве что в море руками. Или один раз на школьной экскурсии, так, пару часов на пароходе. Это мир Ван Писа. Добрый и интересный. Ага. А меня так, убьют тоже быстро. Ничего и не почувствую. Особенно по сравнению с тем, что недавно пережила на днях. Я пять дней сидела в доме, одна с ребёнком. Ко мне никто не пришёл, так что стало кристально ясно — никому здешняя девица была не нужна. Я не знала, могу ли попросить у кого-то помощи, но ответ явно был отрицательным. Был ли этот ребенок сыном Короля Пиратов? Я положила мальчика на диван, привычно сдвинув по бокам мягкие полотенца, а сама пошла в комнату прежней владелицы тела. За несколько дней я уже убрала комнату и регулярно брала оттуда одежду, но спала именно что в гостинной. Для тела нет разницы, где спать — на кровати или на диване. Но я просто не могла лечь в чужую кровать, даже если для тела она чужой не была. Одежда, еда, дом? Да, могу и использую. Но у меня и вариантов других-то нет. А кровать? Диван предпочтительнее, спасибо. На той кровати я проснулась. Засыпать там? Нет, спасибо. К тому же в гостинной диван мне вовсе не мешал и спала я там прекрасно. Он ещё и больше кровати был, самое то, чтобы с ребёнком аккуратненько спать. Обычно я бы не полезла по ящикам, но мне надо было узнать хотя бы имя владелицы тела. Если это Ван Пис, то здесь должен быть английский язык в виде общего — ведь именно на нём в каноне были листовки, верно же? — а если здесь именно английский язык, то имя владелицы тела я прочитать смогу, это не так уж сложно. Прежняя владелица тела меня ни капельки не подвела — я не нашла «женского дневника» или какой-то тетради. Те, что были, содержали непонятные мне письмена, потому что английский я знала очень слабенько. В принципе, чего ещё вы ожидали от школьной программы, на дисциплине которого каждый год новая учительница по английскому появляется? А предыдущие уходят в декрет. Хотя к одиннадцатому классу несколько вышли, но вернулись обратно. По второму кругу, ага. Ну, да, владелица тела мне сама никакой подсказки не оставила, но! Здесь оказались документы, видимо что-то вроде паспорта. Медицинская карта, тоненькая. Документы на дом. А ещё брачный договор. Ну, это я так думаю, что брачный, потому что здесь было два имени — владелицы тела точно, оно совпадала с медицинской картой и вроде бы паспортом — их подписи, а также ещё один заверенный. Точнее должен был быть заверенный, но вместо подписи имелась только печать. Именно поэтому я думаю, что это брачный договор. Впрочем, для меня это всего лишь был ещё один документ, который только подтвердил мою незавидную участь. Портгас Д. Руж Имя я перевела легко, так что ребёнок на диване явно был будущим Эйсом. В принципе именно так я и решила его назвать. Эйс довольно неплохое имя, к тому же именно так его хотели назвать его родители и кто я такая, чтобы давать ему какое-то другое? Сама же я твёрдо понимала, что если я теперь стала Руж — которой, на минуточку, аж… Я даже присела, так плохо мне внезапно стало. Тридцать восемь лет. Тридцать восемь лет, судя по медицинской карте. Я несколько раз проморгалась, помотала головой, но здесь твёрдо стояли знакомые мне слова «years» которые спутать было бы ну крайне сложно. — Блять, — протянула я. Ещё бы. Вот так внезапно на двадцать лет постареть. — Но я же ни капли не похожа на старуху! — сказала я громко, а потом хлопнула себе по рту, прислушиваясь. Мальчик не проснулся. Эйс, Эйс не проснулся. На старуху Руж не тянула ну ни капли — тело было полно сил похлеще моей чуть полноватой фигуры, лёгкая, быстрая, ловкая. И это после родов в одиночку! А потом я вспомнила про старика Белоуса, который сейчас не старик, но вроде как имел весьма неплохие данные для своих семидесяти. — Тут, наверное, все монстры просто какие-то. Я попыталась вспомнить слово на английском «аллергия», пролистала карту, но ничего похожего не нашла. Везти карту с собой? Оставить здесь? А я вообще смогу отсюда уехать? Голова болела. В соседнем помещении закричал Эйс. Пришлось вставать и идти к младенцу.