birds of prey

Однажды Жан сказал, что Натаниэлю снилось, как он хочет сбежать из мира с помощью одной силы воображения. Это было неправдой — Натаниэль предпочитал тяжесть трости Хозяина, вместо света, отражающегося от металла хорошо отполированного топора его отца. Он жаждал этого, но вряд ли стоит хоть кому-то знать об этом; он выбирал меньшее из двух зол, принимал побои с закрытым ртом и неподвижным телом, тише воды и ниже травы. Все они научились вести себя тихо; даже Кевин, который оплакивал свою умершую мать, и Рико, который вопил о своём отце, будто он забыл, что это тот человек, что оставил его гнить в вечной темноте Гнезда. Сбегать не было смысла. Год, который он провел со своей матерью в бегах, научил его этому. Это было ложью, но он ничего не говорил, потому что знал, что Жан был мечтателем, как будто это могло каким-то волшебным образом вернуть его в Марсель, вернуть в то время, когда его родители не считали приемлемым продавать своего сына для расплаты со старым долгом; заплатить кровью, которая тогда еще не была пролита. Натаниэль ничего не говорил; он слегка приподнял уголки рта, коснулся кончика носа Жана своим, лежа рядом с ним на одноместной кровати, и прикрыл глаза еще на минут пять, прежде чем встать на следующий день, заполненный тренировками. Позже, когда они вчетвером сидели за столом на своих обычных местах, и они с Кевином обсуждали следующие игры, — потому что тишина иногда могла довести Натаниэля чуть ли не до безумия — он внезапно выпалил. — Мне приснилось, что я лис. — И вот, наконец, его коварный язык предал его. Это был не первый раз, когда Натаниэль ляпнул какой-нибудь бред, в конце концов, он мог бы бесконечно биться головой о стену, после чего в его мозгах отказало бы что-то. — Что ж, — произнес Жан, одновременно аккуратно заворачивая салат ножом, потому что резать его было нарушением этикета — а он был хорошо воспитанным человеком, окруженным голодными шакалами. — Думаю, по сравнению с тем временем, когда тебе снилось, что ты птица, это гораздо лучше. Кевин промычал в знак согласия. — Эй, очевидно же, Нат — кот. Я имею в виду, у него в буквальном смысле есть привычка бросаться людям на колени, и он всегда цапает нас за руки, когда мы слишком много играем с его волосами. Далее, как мы знаем, он собирается ударить нас всех головой и сказать, что именно так он и проявляет любовь. Жан подавился салатом, а на лице Рико появилась маленькая, еле заметная улыбка, и Натаниэль знал, что тот изо всех сил пытался скрыть факт, что Натаниэль когда-то ударил его головой по руке, когда обнаружил, что именно так коты демонстрируют привязанность к кому-то. Ему было только четырнадцать, но Кевин с Жаном даже не постарались забыть про это, получив редкую возможность немного поиздеваться над ним. — Идиоты. Я не про настоящую лису. — Он собрался с духом, чтобы произнести следующие слова, для — почти — греха в котором собирался признаться. — Я говорю о команде. Лисы, штат Пальметто. «Лисы» были их первыми соперниками на национальном чемпионате в этом году. Впервые им удалось занять хорошее место в региональных турнирах, удивив всех, кто хоть немного знал об экси. Мысль о том, что команда, которая больше боролась между собой, чем со своими соперниками, могла что-то выиграть, не говоря уже о втором месте в классификации своего округа, была выше понимания Натаниэля. Но лисы сделали это. (он игнорировал тот факт, что вороны были почти такими же, но, в конце концов, у них были он, жан, кевин и рико, чтобы держаться выше всех, какими бы жуткими и кровопролитными ни были их драки) — Ты просто нервничаешь перед следующей игрой, — хмыкнул Рико, водя вилкой по тарелке, полной еды, которую он никогда не собирался есть. Его тон был лишён эмоций, и Натаниэль не был уверен, что это потому, что ему было все равно; чувствовал, что это нечто похоже на то, что он перенял у Хозяина. — В конце концов, это твой первый матч в твоем первом национальном чемпионате. Рико, как казалось Натаниэлю, пытался прожечь дыру в его лице. Ему снилось, словно он хочет сбежать из мира, но Рико не позволил бы ему сбежать к Лисам. Никогда. Ни одному из них. Это просто сон, хотел сказать он. Но Кевин и Жан всё ещё слушали. Четыре — крупное число, не имеющее ни одного секрета между ними, и у Рико было больше, чем у кого-либо либо. Натаниэль держал рот закрытым и надеялся, что его глаза смогли сказать достаточно. — Я играю в экси с тех пор, как начал ходить. Я не нервничаю. — Он скрестил руки на груди, мол, его защита от каждого слова, которое он не хотел слышать. — Они те, кому следовало бы. — Не волнуйся, Нат. — Колено Жана коснулось его колена под столом. Вокруг них остальные игроки начали собираться и возвращаться обратно на поле. В Гнезде время отдыха даже толком не начиналось, как тут же заканчивалось. — Даже чудо не смогло бы принести им победу. — Тебе не следует быть таким самонадеянным. — Кевин встал и ушел прежде, чем кто-либо из них успел ответить. Рико последовал за ним ни секундой позже — как никак, он капитан, и тренировка не может начаться без него. Иногда Натаниэлю было интересно, стоит ли командование всеми вокруг того, чтобы получать побои за каждую ошибку, которую они совершают, особенно новички. Как он. На расстоянии он услышал, как Рико спросил Ты сомневаешься, Кевин?, но Жан вернул его внимание к себе прежде, чем он смог подслушать дальше. Они единственные двое, кто остался за столом. Жан переместил свою руку на маленькую ладонь Натаниэля — но сильнее — и сжал. — Ты беспокоишься? Не нервничаешь. Беспокоишься. — Немного. — Глупо говорить это вслух, но он знал, Жан не осудит его. — Тебе не нужно. В тот момент, когда ты выйдешь на этот матч, все до единого поймут, почему Рико выбрал тебя третьим. Вся страна увидит. — Я знаю, — Знание этого не делает ситуацию лучше. Он вздохнул. — Пошли, пока Кевин не пришёл сюда и не начал ныть. — Ты это говоришь так, будто Кевин вообще может что-то делать, не ноя. — усмехнулся Жан, но последовал его примеру. В Гнезде, до того, пока тебя не отметили опоздавшим на тренировку, было очень маленькое временное окно после начала, и никто не хотел опаздывать. — Ты прав, — сказал Натаниэль, забыв о следующем матче, о своей безумной мечте и обо всём остальном, что не было экси и победой, победой, победой. Потому что это то, что имело значение. Трепет от игры, наслаждение от победы — единственное, что сохраняло ему жизнь.

***

Проживая в Гнезде с десяти лет, Натаниэль воображал, что знает дорогу к каждому потайному месту здесь, будь он с закрытыми глазами и связанными руками. Не имело значения, что Рико и Кевин жили там еще до его появления, как только были построены стены Эвермора. Им не нужно было прятаться, потому что знали, что они не смогут, что Тетсудзи просто терпеливо подождет с тростью в руке и пустым выражением лица, пока они не вылезут обратно из любой найденной ими дыры. Это худшая вещь, сказали бы они. Ты никогда не знаешь, тебя ударят 2 раза или двадцать. Но Натан не был Тетсудзи — его гнев накатывал, морские волны. Во время шторма это причинит боль, покалечит и сломает всё на его пути. В солнечный день это не вредит, пока ты сам не напросился. Секрет в том, чтобы ждать, пока всё не утихнет, несмотря на то, сколько бы времени это заняло. Морияма предложили ему защиту в обмен на его игру, но Натаниэль отказывался им доверять на протяжении долгого времени, и мысленно он подготавливал свой побег к тому дню, когда Натан придет, штурмуя стены Вороньего Гнезда, чтобы вернуть его обратно в Балтимор. Домой. Этого никогда не происходило. Этого пока что никогда не происходило. Натаниэль никогда не позволял себе быть уверенным в действиях своего отца, в том, что он сделал или не стал бы делать. Ты не можешь смотреть на вулкан и знать, когда произойдет следующее извержение. Одним из укромных мест, которые он обнаружил во время своих ранних исследований, было старое хранилище для еще более старых вещей. Порванные майки, сломанные ракетки и всё остальное, чему они не могли найти применения, но не нашли времени выбросить. Там пахло резиной, потом и характерным запахом всех старых и заброшенных вещей, настолько сильно, что Натаниэлю приходилось включать потолочный вентилятор, если он хотел оставаться там больше пяти минут. Так же, он находился прямо под полем, и оттуда можно было услышать скрип кроссовок по деревянному полу, звук мяча, ударяющегося о стены из оргстекла, звук зуммера, звучащего каждый раз, когда кому-то удавалось попасть в ворота. В общем, это было одно из любимых мест Натаниэля, где он делал домашнее задание в полночь, когда единственными, кто был достаточно сумасшедшим, чтобы тренироваться (кроме него), были Кевин и Рико. Наркоман, подумал он, вспоминая свой сон. Вратарь Лис — Эндрю, вспомнил он; это слово свободно вертелось у него на языке — каждый раз называл его так, но в его голосе не было злобы, только смирение. Наркоман. Натаниэль обнаружил, что это звучит не так плохо, как могло бы. Он выполнил половину дневного упражнения, когда услышал три быстрых стука в дверь — фирменный знак Жана. Натаниэль протянул руку достаточно, чтобы повернуть ключ, и вернулся к тому, что делал. Не то чтобы Жан нуждался в приглашении, чтобы подойти и сесть рядом с ним, перегнувшись через плечо Натаниэля, чтобы посмотреть, что он делает. — Опять математика? — спросил он, побеждённый. Было мало вещей, которые Жан ненавидел так сильно, как математику, просто потому, что он был неспособен понять скрытый смысл всего этого. Натаниэлю нравились числа, потому что они были фиксированными, высеченными в камне, предсказуемыми — квадратный корень из 912,04 всегда будет равен 30,2, независимо от того, как вы его пишете. Математику нельзя было отменить. Поэтому Жан предпочитал слова. Они менялись со временем, людьми, местами. Ни один человек не говорит точно так же, как другой. Слова перемещаются, поворачиваются и вертятся бесконечно. Они меняются. (жан хотел, чтобы его жизнь тоже изменилась) Натаниэль промурлыкал и положил голову на плечо Жана. Он оставил упражнение наполовину законченным у себя на коленях и прикрыл глаза, желая заснуть там, рядом с Жаном, и звуки тренировки над ними звучали бы как колыбельная. — Что-то случилось? — Ничего. Я просто не хотел быть один. Натаниэль улыбнулся. Жан, несомненно, был — для него — лучшим из них, и это факт, который всё еще изредка удивлял их. Кевин говорил, что это потому, что Жан пришёл позже остальных, когда ему было уже четырнадцать лет, и совершенно против его воли. Рико же утверждал, что самым важным фактором было то, что Моро являлись маленькой и незначительной семьёй, которая, по крупной цепочке невезения, в конечном итоге откусила больше, чем могла прожевать, задолжав высоким и могущественным Морияма. Рико с Натаниэлем выросли в окружении крови и убийств, и если Кевину в любом случае пришлось привыкать к этому, то Жан даже не задумывался об этом, пока его не отправили через полмира. Натаниэль не верил ни в одну из этих вещей. По его мнению, у Жана было то, о чем ни один из них не мог мечтать — вера какого-то странного рода, спрятанная глубоко внутри, далеко за пределами досягаемости. Что-то, чего ни он, ни Рико, рожденные проливать кровь, не могли понять, и даже не Кевин, который не мог точно определить. Будь у него возможность, он бы давным давно вытащил Жана из Гнезда. Если бы только. (но без жана, удерживающего и пришивающего их на место, как у них мог быть намёк хоть на какую-то надежду выжить как у людей, а не острозубых монстров?) Кевин поддерживал в них уверенность. Рико оберегал. Натаниэль держал их вместе. Но именно Жан поддерживал их в здравом уме. Хочешь, я посмотрю на наличие монстров у тебя под кроватью? Глупо, кричал его разум. Ты и есть монстр под его кроватью. Рука Жана переместилась к волосам Натаниэля и начала поглаживать. — Забавно. Хотя это я должен спросить у тебя, случилось ли что то. — Натаниэль молчал. У него было смутное предчувствие относительно того, о чем Жан хотел поговорить. После почти пяти лет совместной жизни, каждой минуты их дней, было трудно не делать этого. — Ты казался странным на тренировке, не мог защитить несколько простых атак. Особенно после того, как ты рассказал о своем сне. — Он еще не закончил, но Натаниэль уже вздыхал ему в шею. — Нет, послушай. Я знаю тебя, и я знаю, когда с тобой что-то не так. Даже не пытайся оправдаться своим «я в порядке», не прокатит. — Но. — Натаниэль поднял голову, чтобы посмотреть Жану в глаза. — Я в порядке. Это правда, я... — Натаниэль, тебе не нужно прятаться от меня. О, милый, но я хочу, хотел сказать он. Хочу, хочу, хочу. Когда-нибудь тебе станет дурно и ты устанешь от меня, когда-нибудь ты убежишь, и тогда что со мной будет? После этого мяч продолжал подпрыгивать вверх и вниз, ударяясь о стены. Натаниэль хотел бы быть там, на корте, где все его тревоги и страхи таяли вместе с его потом, где оставался только экси. — Клянусь, это был просто дурацкий сон, — заверил Натаниэль, пожав плечами. — И я уже говорил это тебе за обедом. Я играл за Лисов, и я просто… Я не знаю, Жан. — Не знаешь что? Натаниэль скрестил руки на груди. — Обычно, в большинстве случаев… Когда я вижу сны, я помню только важные вещи. Например, если мне снится, что мой отец так и не нашел нас с матерью, я могу вспомнить, что мы не дома и от чего- то убегаем, но я всегда забываю о мелочах — где мы находимся, на каком языке говорим, от кого мы вообще убегаем. — Его глаза оставались прикованными к его рукам, которые он не мог перестать теребить. — Но на этот раз я помню абсолютно всё. И самое худшее, что это не было похоже на сон. Такое чувство, будто я вспоминаю то, что уже знаю или должен был знать. Это так странно. Как он должен рассказать о том, что знает, что Дэн нравилось каждое утро есть хлопья с небольшим количеством молока, или что все любимые фильмы Ники — это худшие из худших романтические комедии? Как он мог сказать я знаю о способности Эндрю съесть целое ведёрко мороженого в одиночку, и я уверен, что это правда, потому что мне это приснилось. Жан посчитал бы, что он безумец, и, возможно, так и есть. Может быть, все хреновые события в его жизни наконец-то сказались на нём. Ему снилось, будто он хотел сбежать из этого мира — но он не желал этого. Он не хотел бежать со своей матерью или идти к лисам. Он хотел остаться. Жан знал это. Он подошел ближе и взял руки Натаниэля в свои, не задавая вопросов, не говоря ему ничего опрометчивого или обескураживающего. Он провел по суставам большими пальцами; по выступающим костям, по маленьким скрытым шрамам. — Я не… я не могу сказать тебе, что я знаю, о чем ты говоришь или я понимаю. Но я могу сказать тебе вот что: это всего лишь сон. — Он поднес руки Натаниэля к своим губам и поцеловал тыльную сторону. — Ты здесь. Ты здесь, со мной, а Рико с Кевином прямо над нами. Ты дома, Натаниэль. Если бы Жан сказал ему это 3 года назад, он бы заплакал. Сейчас Натаниэль просто улыбнулся ему, и Жан осознавал, что то, что он сказал, было не всем, что Натаниэлю нужно было услышать, но пока что этого было достаточно. — Я знаю. (и, прежде всего, это, сказало его сердце это твой дом) Они даже не заметили, что звуки, доносящиеся с поля, в какой-то момент прекратились, пока не услышали громкий удар и вздох. Затем снова тишина. Натаниэль поднял голову с видом человека, который видел этот фильм тысячу раз до этого. — Как думаешь, они дерутся или трахаются? — Дерутся, — ответил Жан, тоже подняв взгляд на потолок, как будто это могло показать ему, что происходит сверху. — Рико стал невыносимым с тех пор, как мы попали в национальные, а Кевин… Кевин как обычно. Я не знаю, как они смогли так долго продержаться, не цепляясь друг другу в глотки. Натаниэль цокнул языком. — Бред. Если нет криков, то они абсолютно точно трахаются. Просто прислушайся. Без надобности, он приставил палец ко рту Жана, чтобы заставить его замолчать, из-за чего тот почти перестал прислушиваться к шуму, доносившемуся сверху. — О, Боже. Они действительно собираются трахаться посреди корта? — Пошли, я не хочу оставаться здесь, чтобы услышать продолжение. — Натаниэль встал, потянув Жана за собой — и не важно, что десять дюймов, которые были у Жана, всегда выводили его из равновесия, стоило ему сделать подобное. — Или, знаешь, может, нам следует последовать их примеру. Жан поднял бровь. — Здесь, с этим отвратным запахом, когда в нашей комнате нас ждет хорошая кровать? Извини, Нат, но я пас. — Ух, — простонал Натаниэль. — Ты невыносим. Жан сгладил неровности Натаниэля просто для того, чтобы посмотреть, как они появляются заново, и так по кругу. В некотором смысле, ему это нравилось больше, чем следовало бы — если бы он должен был оказаться в ловушке с кем-то, по крайней мере, это должен был быть Натаниэль. Не протестуя, он позволил рыжеволосому тащить себя за руку, пока они не добрались до своей комнаты, просто чтобы упасть на кровать, как только дверь закроется. Жан целовался, как тонущий человек. Натаниэль никогда не узнает, является он моряком, тянущим его наверх, или же русалкой, тянущей его на дно.

***

(он лег спать, молясь о ночи без сновидений, хотя бы в этот раз. услышь меня, пожалуйста. он обратился к небу, надеясь найти бога, в которого никогда не верил. пожалуйста. когда он проснулся, то вспомнил, почему в его жизни не существовало бога, только его отец, и он был мстительным и безжалостным, как сама смерть.)

***

На следующий день он старательно избегал Жана, не подавая виду. Так было всегда: он открывался, а затем закрывался еще больше, чем было до этого, пытаясь компенсировать предполагаемую слабость остроумными замечаниями и бóльшим количеством времени, проведенного внутри корта. Он знал, что это было бы легко, просто продолжать говорить и говорить и рассказывать Жану всё, что он скрывал в себе, каждую грёбаную частичку из тех немногих, которые ему все еще удавалось сохранить неизвестными. Было бы легко притвориться, что он мог бы сделать это без последствий, без сожалений. Ничто из того, что делает Веснински, не остается без последствий. Натаниэль просто никогда не привыкнет к худшему из них. Он лежал на полу в спальне Рико и Кевина, чувствуя, как ветерок, дующий от вентилятора, ерошит его волосы каждый раз, когда он дует мимо него. Ему хотелось спать. В Гнезде было тихо — не было ни доносившейся откуда-то громкой музыки, ни отчаянной драки, ни агрессивных криков. Единственное, что он мог слышать, был тихий звук карандаша Рико, царапающего его скетчбук, сидя на кровати рядом с неподвижным телом Натаниэля. Когда Кевин был в комнате, из его наушников всегда звучала какая-нибудь новая песня в стиле рэп или хип-хоп, но он ушел с Жаном, чтобы проверить новую линейку экси, только-только выпущенная Nike, а сам Рико был склонен к тихому шёпоту и долгим периодам молчания. И так бы продолжалось еще долгое время, если бы любопытство Натаниэля не взяло верх над ним. (если бы ему не нужно было что-то, чтобы отвлечься от того, что он решил назвать беспокойством первокурсника) Натаниэль сел, опершись локтями о матрас и положив подбородок на бедро Рико, пытаясь разглядеть, что он делает. — Что рисуешь? — Ничего. — Хорошо, — ответил он, ни на секунду не возмутившись. Рико не любил показывать свои незаконченные рисунки, потому что он был чёртовым перфекционистом, и Натаниэль понял это ещё в первую неделю их знакомства. — Тогда могу я посмотреть? — Ты же знаешь, что нет. — Хм, нет, не знаю. Нет проблем посмотреть, если это просто пустая страница. — Натаниэль пожал плечами. — Не так ли? Рико вздохнул, но не оторвал глаз от скетчбука. — Что сегодня с тобой не так? Ах, вот что — то вчерашнее обвинение, то самое, от которого бежал Натаниэль, причина, по которой он отказался от приглашения Жана и Кевина в магазин. Это лежала у него на плечах, как неподвижный груз, который напевал: Ты не сможешь убежать и ты не сможешь спрятаться. Натаниэль обратно лёг на древесину и повернулся лицом к вентилятору. — Ничего. Он оставался в таком положении секунд десять, пока что-то не упало ему на грудь. Скетчбук. Он тут же схватил его, пока Рико не успел передумать, и осмотрел рисунок. Прямой нос, пухлые губы, вьющиеся волосы. Он не был цветным, но Натаниэль уже мог представить себе кожу, выкрашенную в темный цвет. — О, — выдохнул он. — Это Кевин. — Да. — Рико быстро протянул руку и выхватил блокнот из рук Натаниэля, прежде чем он смог отреагировать по-другому. — Теперь ты увидел. Натаниэль залез на кровать, прижимаясь к Рико. Они оба были существами, изголодавшимися по прикосновениям, но Рико почти никогда не инициировал физический контакт, в то время как Натаниэль делал это в мгновение ока. — Есть какая-нибудь причина, по которой ты решил нарисовать его? — Моя учительница обнаружила, что половина класса только и знает, как рисовать обнаженных, белокожих мальчиков, поэтому она хочет, чтобы мы сделали вещи более «разнообразными». — Он осмотрел рисунок, поднес его поближе к лицу, затем отстранился, прежде чем стереть небольшую ошибку и слегка нацарапать что-то. — Мне даже не нравится рисовать портреты. — Может, если бы ты решил нарисовать меня, тебе бы понравилось. Я уверен, что твоей учительнице тоже понравилось бы. — Натаниэль. — Рико наконец оторвал взгляд от своего произведения. — Ты белый. — Хорошо, — фыркнул он. — Ты можешь нарисовать меня после того, как закончишь этот. Ответа не последовало, но Натаниэлю он и не нужен был, чтобы знать, что он выиграл этот спор. Он привык пожинать плоды того, что был самым молодым и блестящим из них, с такой легкостью, что даже не задумывался об этом надолго. Получать то, что он хотел, было так же естественно, как дышать — конечно, если только он не хотел найти выход. Или хорошую семью. Или будущее, в котором ему не пришлось бы мириться с тем, что он профессиональный экси-игрок и приспешник. Или любая из тех глупых вещей, о которых мечтали дети за пределами Гнезда. Он и не мечтал об этом. Больше нет. — Я нарисую тебя только после того, как ты расскажешь мне, почему ты не пошел в магазин с Кевином и Жаном, — добавил Рико, хотя Натаниэль мог уловить в его голосе нотку того, что это был больше приказ рассказать ему то, что он хотел знать, чем обмен каким-либо образом. Он кинул скетчбук на колени Натаниэля и откинулся на подушку, закрыв глаза и прикрыв их рукой. Натаниэль открыл альбом на первой странице и начал рассматривать все работы, которые он раньше не видел. Он не хотел рассказывать — он пришел в комнату Рико, потому что тут тихо. Если бы он хотел поговорить, он бы пошел в этот чёртов магазин. — Просто не хотелось заводить разговоров, понимаешь? — парировал он, позволяя сарказму свободно течь. Не то чтобы это беспокоило Рико. Жана, может быть. Но не Рико. Натаниэль продолжал листать страницы. Большинство рисунков были этюдами и набросками для уроков Рико — люди, фоны и животные. Много воронов, потому что Рико всегда нравилось рисовать птиц, а рисовать воронов было, в каком-то смысле, то же самое, что рисовать себя и остальных, поскольку именно такими они и были: во-первых вороны, во-вторых люди. Птицы дурного предзнаменования. — Если бы ты этого действительно не хотел, ты бы остался в своей комнате, один — На это не нашлось ответа. Натаниэль убрал руку Рико от лица и поднял блокнот на уровень своих глаз, указывая на новый рисунок. — Что это? — поинтересовался Натаниэль. — Это из Библии. Каин и Авель. — Рико указал на двух мужчин на листке. Один лежал мертвый на земле, а другой стоял на коленях рядом с ним, с вороном, сидящим на его окровавленной руке. — Ты знаешь кто это? Натаниэль покачал головой. — Они были братьями — Каин был старшим, а Авель младшим. Я думаю, у них была драка или что-то такое, а потом Каин отвел Авеля куда-то и убил его. Это была первая смерть человечества, если верить Библии. — Натаниэль никогда даже слегка не интересовался религией, но изображение оставило странный привкус во рту. почти комично бровь Натаниэля приподнялась. — С каких это пор ты вообще что-то знаешь о Библии? Я поражён. — Кейли водила нас на мессу по воскресеньям. — Иногда Натаниэль забывал тот факт, что Рико знал мать Кевина до её смерти, что он говорил о ней так, как будто она была для него материнской фигурой; или, по крайней мере, как будто она пыталась быть таковой. — Только Кевин, она и я. И я не могу сказать, что мы не проводили бо́льшую часть времени, шепча друг другу детские вещи, в то время как она постоянно шикала на нас. Но я помню некоторые важные вещи об этом. Или, по крайней мере, то, что она считала важным. — А ворон? — спросил он, страстно желая переманить внимание Рико к чему-нибудь другому — разговоры о его семье или о чем-то достаточно личном только и делали его почти неузнаваемым от ярости или отправляли в состоянии полной апатии — и заметив, как и птица, и Каин смотрели на мертвеца. — Он научил Каина тому, как похоронить тело. — Эээ, так. Ворон был плохим. Рико нахмурился. — Все изображения воронов плохие. Никому не нравится птица, которая ест трупы. — И всё же, — размышлял Натаниэль. — Команда названа в их честь. Ты думаешь, тот, кто это сделал, знал, что произойдет в этом месте? В Восточной башне, если быть более точным. Знали ли они, сколько людей найдут там свою смерть? Сколько потерянных душ? Рико не ответил на это. Будучи отчужденным сыном босса мафии, который использовал свои игры для планирования тайных встреч, вопрос Натаниэля оставил горький привкус у него на языке. — Вы с Жаном поссорились? Какого хрена, хотел сказать Натаниэль, но это сделало бы всё слишком очевидным. Вместо этого он ограничился слегка ошеломлённым: — Нет. С чего такие выводы? — Ты избегаешь его, — ответил Рико, как будто всех усилий Натаниэля скрыть это и вовсе не было. Натаниэль вздохнул. Ему действительно следовало остаться в своей комнате. Неудивительно, почему они называли его глупым так много раз в день. (и красивым, и драгоценным, и хорошим, и блестящим, и тысячи других прозвищ тоже) — Мы не ссорились, мы просто… — Ему было трудно выразить словами то, что произошло накануне, не звуча при этом как хрупкое, испуганное маленькое существо. — Я был… сбит с толку. Он пытался мне помочь, но в итоге я слишком много болтал. Теперь мне стыдно за все это. Рико открыл рот, но тут же закрыл его, ничего не сказав. Он не казался убеждённым, но он не просил Натаниэля о бо́льшем, не требовал бо́льшего, как сделал бы раньше. Было ясно как день, что он не был удовлетворён жалким ответом, который предоставил ему Натаниэль, но он только глубоко вздохнул и кивнул. Может быть, терапия наконец-то стала полезна. Внутренне, Натаниэль размышлял, должен ли он рассказать Рико больше о своем сне. Он рассказал Жану, так что есть смысл рассказать и остальным. Тем не менее, сказать что-то Жану, а уже потом сказать Рико и Кевину то же самое, было диаметрально противоположно. Жан заботился о нём, что не означало, что Рико и Кевин этого не делали. Просто они больше заботились о них, как о целом симбиотическом существе из четырёх человек. О них, как о команде. О них, как об их будущем. Рано или поздно ему всё же придется рассказать всем. Никакой секрет не мог долго существовать между ними. — Видимо, ты хочешь что-то сказать, — протянул Натаниэль. Это то, что он любил делать: взять палку, ткнуть змею, и изобразить удивление, когда она бросится на тебя. Рико усмехнулся. — Это ты здесь что-то прячешь. Видите? Подумал Натаниэль, делая вид, что делает презентацию для аудитории за его спиной. Кусается. — Я ничего от тебя не скрываю. Я никогда этого не делал. — Он ответил, но это был вялый ответ. Лживый человек. Глаза Рико, казалось, говорили за него. Так и есть, твердили они. Ты это делал. Натаниэль задавался вопросом, насколько плохо Рико может воспринимать странные ощущения из-за сна. «Довольно плохо», казалось, хорошо описывало это, но даже «довольно плохо» было лучше, чем это. (они рассказывают друг другу всё, и они ссорятся из-за этого, и они ненавидят друг друга из-за этого, но они не прячутся, не там, не между ними не тогда, когда остальная часть их жизни — это постоянная игра в прятки, не тогда, когда дяди, отцы и пресса всегда дышали им в затылок) Натаниэль вздохнул. — Это о том сне, о котором я рассказал вчера за обедом. — Он не спросил, помнит ли это Рико; конечно, он бы запомнил. — Это был не просто обычный сон — ну, я имею в виду, я знаю, что это было, потому что это не может быть чем-то другим, но это не похоже на это. Я не знаю, как объяснить. Рико ритмично постукивал карандашом по бедру, вероятно, чтобы не закричать от нетерпения. — Тогда просто опиши то, что ты чувствовал. Не так, как это должно было быть. Он несколько раз пытался начать, прежде чем решил. — Помнишь, я сказал, что я был Лисом во сне, верно,? Но это было не только во сне. После того, как я проснулся, я смотрел на Жана, и это было похоже на… Как будто я не понимал, что он делал там, рядом со мной. Как будто он не должен. Я часами чувствовал себя так, будто пойманный в ловушку сна, когда на деле был очень бодр. — Натаниэль не мог найти слов, чтобы должным образом описать момент, когда он почувствовал себя так, как будто просыпался под водой, его окружение было размытым, ярким и нереальным. Все утро он тонул, дышал и снова тонул. — Казалось, что меня не должно здесь было быть. Рико опустился на кровать, пока они с Натаниэлем не оказались на одном уровне глаз. — Должен. И ты знаешь это, Натаниэль. — Да, я знаю. Я знаю это. Но это просто… это почему-то казалось неправильным. — Ты Ворон, — напомнил он, прикоснувшись кончиком пальца к груди Натаниэля. — Не Лис. (это твой дом) Натаниэль кивнул и согнул свое тело наполовину в позе эмбриона, обхватив колени. Он почувствовал внезапное желание просто взять, и прижаться каждой частичкой тела к телу Рико и оставаться в таком положении, пока Кевин с Жаном не вернутся обратно и не вернут всё на свои места, но он не думал, что другая сторона оценит. Не то чтобы Рико не хотел того же, что и он, они как два птенца, кричащих о ласке своей матери, мечтающие о руке на своих плечах, коленях, бёдрах. Всё дело в том, что Натаниэль научился получать всё, что хотел, в то время как Рико просто притворялся, что он вообще ничего не хочет. — Я знаю. Наверное, именно поэтому я чувствовал себя не в своей тарелке. — Он почесал кончик носа и посмотрел вниз. — Я просто не хочу, чтобы ты думал, что это как-то связано с тем, чего я хочу. Потому что единственное, чего я хочу — всё это. — Он обвел рукой круг, имея в виду их. Имея в виду Воронов, замок Эвермор, эту жизнь. Я не хочу знать, каким может быть Мэтт всякий раз, когда он смотрит свой мусорный комедийный сериал, не хочу знать о том, что «секретный семейный рецепт» Ники всегда оказывается слегка подгоревшим. Я не хочу знать, как Эндрю пахнет по утрам, когда мы только проснулись, прижавшись телами друг к другу. Я не хочу Эндрю. Хочу ли я Эндрю? (кто такой эндрю? ты не знаешь его. ты ворон и никогда не разговаривал с ним, никогда его не видел, ты не знаешь его) Я не хочу его, я не хочу его, янехочуего Рико закрыл глаза и глубоко вздохнул, погрузившись в свои мысли. Если бы Натаниэль не знал его так хорошо, он мог бы задаться вопросом, не заснул ли Рико, учитывая, каким ужасно тихим он становился в такие моменты, как, например, этот. (может он спит, а может он мёртв) — Мне жаль, — прошептал Натаниэль тихим голосом, словно он все еще был десятилетним ребенком, живущим под каблуком и тесаком своего отца. — Если это был всего лишь сон, тогда не стоит. — Рико посмотрел на него так, будто знал все секреты, прячущиеся в голове Натаниэля — иногда Натаниэль думает, что он правда знает их, иначе как бы Рико защитил их от всех тех вещей, о которых они никогда ему не рассказывают? — Если это был просто сон, то это не твоя вина. И даже если не просто сон. До тех пор, пока ты остаёшься. Натаниэль переплел их ноги, чтобы показать Рико, что да, он тут, и да, он останется. Он никогда не думал ни о чём другом. — Я не уйду. Палец, касавшийся его груди, заменили рукой, ложащейся над грудной клеткой, так что он мог слышать постоянный стук сердца. — Тогда тебе не о чем беспокоиться. Натаниэль хотел спросить, ты уверен?, но он этого не сделал. Не тогда, когда он помнил, как ему становилось страшно всякий раз, стоило его отцу навестить Эвермор, чтобы научить Рико как метать ножи или как выпотрошить человека, не испачкав себя слишком сильно, и как он прятался во всевозможных углах, за шкафом или под кроватью, пока Рико не приходил за ним, безупречно чистый и пахнущий лавандой — как будто он не был заляпан кровью с ног до головы всего пару мгновений назад, — как Натаниэль хватался за его руку каждый раз, когда её предлагали. Тебе не о чем беспокоиться, обещал он. Я не позволю ему прикоснуться к тебе. Я никому не позволю прикоснуться к тебе, понимаешь? Понимаю, сказал бы маленький Натаниэль, так много раз он верил в это, так много раз он позволял себе видеть в Рико единственный барьер между ним и расколом его отца. Я понимаю. Натаниэль закрыл глаза и позволил себе расслабиться. Он всё ещё верил. В тишине он обратил внимание на тихие звуки дыхания Рико, и забыл как о лисах, так и о мясниках. — Эй, Рико, — прошептал он спустя минуту или десять. Он знал, что Рико не спит, даже если его лицо выглядело так. Ему требовалось гораздо больше времени, чтобы победить в ежедневной борьбе с инсомнией. — Можешь научить меня рисовать? Рико открыл глаза, моргнул один, два раза и почти улыбнулся. — Я пытался научить тебя на протяжении двух лет, но ты так и не продвинулся дальше стикменов. — Они были стикменами в очень сложных позах. И вообще, теперь я старше. Лучше. Давай, — Он быстро схватил руку Рико и поцеловал тыльную сторону, прежде чем её выхватили из его досягаемости. — Обещаю, что не сдамся на середине. Рико почесал затылок, и Натаниэль понял, что он думает обо всех тех случаях, когда было дано это обещание, и всё равно Натаниэль сдавался посреди урока. — Хорошо. — Подожди, серьёзно? Я думал, ты уже разочаровался во мне. Ты в порядке? — Он прищурился, ища скетчбук. — Ты принял своё лекарство утром? — Факт того, что я принял лекарство — единственное, что мешает мне ударить тебя прямо сейчас. — Рико нашёл альбом и бросил его в голову Натаниэля. — Теперь открой на последней странице, чтобы я мог вырвать её потом. Не хочу, чтобы мой скетчбук был заполнен стикменами. — Как будто ты вообще ударишь меня когда-то. — произнёс Натаниэль, но сделал то, что ему сказали. Рико сделал вид, что не слышал этого. — Ты ещё помнишь указания? — Думаю, нет. — Ты безнадёжен. Натаниэль откинул голову назад и рассмеялся. Спустя полчаса он отказался от урока, не в состоянии сделать хоть что-то из того, о чём Рико его просил, и начал свой третий рисунок стикменов — на этот раз их было двое, с ракетками в руках и нечётными номерами, вытатуированными на щеках.

***

В первую ночь, когда ему не снились лисы — вообще ничего не снилось — Натаниэль отнёсся к этому с недоверием. Очевидно, его разум снова обманывал его, притворяясь, что с тех пор всё будет хорошо, что сны исчезли вместе с его сомнениями и страхами. Но потом ему ничего не приснилась ни на вторую ночь, ни на третью, и даже ни на четвертую. Благословение, подумал он, хотя благословение должно исходить от кого-то, а Натаниэль не мог ни о ком думать; отказывался. И всё же, благословение. Впервые за неделю он смог лечь рядом с Жаном в его — их — кровать и не чувствовать на себе вес тяжёлого взгляда Жана, его беззвучное ты в порядке? Их игра с Лисами была почти на носу. Меньше, чем через день, они отправятся в Южную Каролину, чтобы выйти на корт Лисьей Норы и гарантировать, что первое путешествие Лис на национальный чемпионат будет таким же коротким, как представлял себе любой, кто хоть немного знал про экси. Он тренировался больше всех в команде, отдавая всё, что у него было своему первому шансу показать всей стране, на что он способен; почему Рико выбрал именно его. Он хотел показать им, что есть причина, по которой тройка была вытатуирована на его лице не позже того, когда он был ещё четырнадцатилетним ребёнком. Жан крепко спал, так что несложно было выползать из постели каждую ночь и уделять экси ещё два часа его дня — когда ты можешь сказать слишком много чему-то, у чего уже есть всё о тебе? Натаниэль посмотрел достаточно видео предыдущих игр Лис — и достаточно смотрел сны о них — чтобы знать, что их преимуществом был вратарь, но он был так же непредсказуем в стенах корта, как Рико за их пределами. В некоторых играх ему удавалось отражать даже самые невозможные удары. В других же случаях он даже не утруждал себя перемещением более чем на фут в обоих направлениях. Эндрю. Это имя вызвало в его мыслях вереницу образов и ощущений. Его пальцы зарылись в светлые нити, губы, которые должны были ощущаться странно — но не ощущались — на его шее, пара рук, крепко держащие его за бёдра. Натаниэль потряс головой, как будто это могло прогнать воспоминания. (как они могут быть воспоминаниями, если он никогда не жил ими?) Звук закрывающейся двери корта вернул его к реальности. Он должен быть один. Ну, вообще то, он должен быть в своей кровати, крепко спать, наполняя себя энергией к матчу. Вдруг мастер видел, как он крался на цыпочках по коридорам? Он же не получит побоев, когда не оставалось даже 24 часов до следующей игры, верно? Верно? — Если ты собираешься делать удары как пятилетний ребенок, тебе лучше вернуться в постель. Натаниэль выдохнул воздух, который он втянул. Конечно, мастер не стал бы утруждать себя тем, чтобы следовать за ним повсюду. Он обернулся, ракетка уткнулась в пол, и обнаружил, что Кевин наблюдает за ним. В темноте невозможно было разглядеть выражение его лица, но Натаниэль мог поспорить, что его губы недовольно изогнулись так, как все они хорошо знали. — И вообще, что ты здесь делаешь? Я думал, ты слишком хорош для полуночных тренировок. — Я никогда этого не говорил. Верно, подумал Нил. Ты бы тренировался в три часа ночи, если бы кто-то пригласил тебя. — Оставь меня в покое, Кевин. — выдохнул он, вставая в позу для очередного выстрела. — Сейчас, типа, час ночи. Я имею право немного устать. — Немного усталости не поможет нам выиграть игру, и ты знаешь это. — Когда Кевин направился в его сторону, глаза Натаниэля различили отчётливые очертания ракетки, которую он свободно держал в левой руке. — Если ты хочешь потратить время, данное тебе для отдыха, на тренировки, то будь добр, делай это правильно. Натаниэль усмехнулся. — Ага, если бы. И так, почему ты не в постели? — Встал отлить и услышал, как ты крадёшься, раз хочешь знать. Ты? — А что, не видишь? — Он развел руками, как бы демонстрируя скрытое достижение. — Я тренируюсь. Лисы может и были самыми слабыми их противниками, но они всё еще были противниками, и Натаниэль достаточно хорошо помнил, как был ещё маленьким мальчиком, что не мог беспокоиться о командах, которые он считал ниже своего уровня. И он достаточно хорошо помнил, как Кевин вбивал ему в голову мысль о том, что независимо от того, насколько слабой ты считаешь другую команду, они всегда могут собраться с силами в игре, подобной чуду, если захотят. Проблема большинства команд в том, что люди просто не заботились об этом должным образом, чтобы хотеть этого. Но в то же время, большинство команд не были Эдгар Алланом, и большинство людей не были воронами. Кевин просунул пальцы в сетку ракетки и потянул трижды, прежде чем поднять мяч с пола. Всегда что-то тестирует, перепроверяет, чтобы быть уверенным. Кевину нравилось называть это осторожностью, даже если все они знали, что он делал это потому, что был тревожной развалиной. — Тебе не одурачить меня. Ты даже не позаботился о своём снаряжении. И я не могу поверить кому-то, кто говорит мне, что они тренируются в пижаме. — Это старая джерси Жана, поэтому я думаю, что она должна считаться униформой и, следовательно, экипировкой. Кевин вздохнул. — Знаешь что, я могу оставить тебя в одиночестве, если хочешь. — Он отбил мяч от пола один, два раза и без особых усилий забил в правый угол ворот. Всегда ищите углы, говорил им Мастер. К тому времени, когда голкипер вытянет своё тело достаточно для того, чтобы дотянуться до мяча, он уже должен быть мимо него. — Или, если ты не хочешь иметь дело с тем, что не даёт тебе уснуть сейчас, ты мог бы, по крайней мере, научиться забивать. Натаниэль хотел сказать ему нет, спасибо, хотел сказать в этом не было ничего впечатляющего, ты же знаешь, или я знаю, как, блять, забивать, с семи лет. Но хуже того, чем терпеть высокомерие Кевина, было оставаться одному на корте в полночь, когда его нервы натягивались до предела, думая о матче. — Хорошо, — сказал он, даже не посмотрев в сторону Кевина, как будто это он делал одолжение, позволяя Кевину остаться. — Оставайся, если хочешь. Мне всё равно. Кевин больше ничего не сказал — Натаниэль предположил, что он уже привык к подобным замечаниям. В конце концов, не то чтобы они особенно нежны друг с другом. И он, и Кевин были эгоцентричными перфекционистами со сверхъестественной одержимостью экси и победой. Не было способа быть милыми друг с другом, когда половина их отношений была завязана на том, кто из них лучший. (натаниэль был не настолько глуп, чтобы не видеть, что это кевин. по крайней мере, сейчас) Они тренировались около тридцати минут. Когда Натаниэль устал отбивать удары — или, версия Кевина: когда он соизволил ударам Натаниэля стать достаточно хорошими, — Кевин выступал в роли оппонента-бэклайнера, так что Нилу приходилось проскальзывать мимо него, а затем принимать удары, что было достаточно сложно, когда рука Кевина, казалось, занимала половину размера Натаниэля, и он даже не принимал ракетку во внимание. Когда ноги Натаниэля начали подкашиваться, Кевин отобрал ракетку у него из рук. — Ладно, этого достаточно. — Натаниэль попытался вернуть свою ракетку, но у него не было сил прыгнуть. Будь прокляты родители Кевина за то, что сделали его размером с маленькую гору. — Верни. — Ни за что, — выплюнул Кевин, держа ракетку подальше от Натаниэля. Будь прокляты его родители за то, что сделали его размером с карлика. — Я не собираюсь смотреть на то, как ты падаешь в обморок из чистого упрямства. — Кевин, я серьезно. — Натаниэль использовал все свои оставшиеся силы, чтобы удержаться на ногах, но ему всё ещё удавалось звучать угрожающе. Его отец гордился бы им. — Отдай ракетку. Кевин, благослови его господь, опустил руку настолько, что рукоятка ракетки коснулась пола. Натаниэль протянул руку, но Кевин больше не двигался. Вместо этого он открыл рот и произнёс: — Тогда возьми и забери её. Дело в том, что Натаниэль знал, как драться. Он был воспитан, чтобы убивать, быть мясником Рико, защищать их всех, если что-то случится, как например в тот день в Восточной башне, ещё много лет назад. Он знал места, куда вонзить нож в чью-то плоть с минимальным сопротивлением; он знал, где должен резать, если он не хотел, чтобы этот кто-то больше ходил; знал, каким образом не проливать кровь, когда он не должен, и как пролить много крови, когда ему этого хотелось. Сам нож не был необходимостью — он очень хорошо знал, какой урон может нанести одними руками. Когда Натаниэль набросился на Кевина, это не было похоже на его уроки. Его ноги казались двумя бетонными блоками, удерживающими его на месте. Он устал — он так устал; между обычными тренировками (которые не считались бы нормальными нигде, кроме Гнезда), ночными тренировками и недостатком сна было удивительно, что он вообще смог поднять руку. Кевин маневрировал вокруг него, как против ребенка, всё время держа ракетку настолько далеко от Натаниэля, что тот даже не мог мечтать о том, чтобы схватить её. И Кевин знал, что Натаниэль слишком устал, чтобы драться. Но он забыл, что у него ещё достаточно энергии, чтобы проделать один или два грязных трюка. Прежде чем он смог защититься, Натаниэль повернулся к нему спиной и со всей силы, на какую был способен, направил свой локоть прямо в солнечное сплетение Кевина. Он выхватил ракетку тут же, стоило ей коснуться земли, и сделал три шага назад, в то время как Кевин стоял на коленях, красочно проклиная его вполголоса. — Какого хрена, Нат. — Он коснулся места, куда его ударили, кончиками пальцев, вздрагивая при этом. — Ты мог бы вежливо попросить. — Я просил. — Неважно. Чёрт, это больно. Ракетка с громким стуком упала на пол. Натаниэль медленно лег на спину рядом с Кевином, втайне гордясь собой за то, что не позволил своему телу удариться о дерево, как мешок с мукой. Даже незначительные движения сказывались на нем так, словно час назад он пробежал марафон. Каждый вдох входил и выходил из его груди, как нож, обжигая мышцы изнутри жидким свинцом. Он обвил руками собственную талию, как будто обнимая себя, будто мог компенсировать отсутствие прикосновений другого человека. — Кевин? — Что? — прохрипел Кевин. — Что, если мы проиграем? Глаза Натаниэля были закрыты, но он слышал, как Кевин лег на пол, повернувшись к нему лицом. — Вот чего ты боишься? Он кивнул. Шевелить губами тоже больно — но не более, чем оставлять это невысказанным ещё на минуту. — Нат, посмотри на меня. Открой глаза. — Натаниэль подчинился. В темноте Кевин казался высоким силуэтом, почти касавшимся его. Натаниэль придвинулся ближе. — Мы не собираемся проигрывать. Кевин, который никогда не недооценивает соперника. Натаниэль назвал бы его лжецом, если бы не знал, что это сказано для его собственного спокойствия. — Ты этого не знаешь. Кевин вздохнул. — Знаешь, я действительно не знаю этого. — Он положил руку на грудь Натаниэля, не заботясь о жаре и поте. — Но я знаю, что ни один из их защитников не достаточно силён, чтобы остановить Рико и меня, и что ни один из их нападающих не достаточно быстр, чтобы пройти мимо Жана. И я знаю, что ты готовился к этому всю свою жизнь. Теперь твоя очередь поверить в себя. Предполагалось, что для него это будет легко. Как Ворон, он никогда не должен сомневаться в своей команде. Как член совершенного двора, он никогда не должен сомневаться в своих напарниках. И как Натаниэль Веснински, номер 3, начинающий защитник, он никогда не должен сомневаться в себе. И он почти никогда этого не делал, до этого дня. Или до нескольких ночей перед этим грёбаным сном — хотя к тому времени Натаниэль иногда думал об этом, как о кошмаре. — Рациональная часть моего мозга знает это, — прошептал он. — Но просто… я не знаю. Может быть, я просто нервничаю, или, может быть, это плохое предчувствие, но я не могу… Я не могу чувствовать ту уверенность, которая есть у всех вас. Кевин прокряхтел, снова поднимаясь на ноги, и Натаниэль пообещал себе извиниться перед ним, как только исчезнет ощущение маленького и слабого себя. Вероятно, после игры — после их победы. К тому времени всё должно прийти в норму; он должен снова почувствовать, что экси — единственная вещь в мире, которая заслуживает его безраздельного внимания, и что никто не может справиться с этим лучше, чем они четверо. Да, именно Рико придумал для них название превосходного двора, но прошло совсем немного времени, прежде чем кто-то стал их так называть. Они знали это — средства массовой информации, болельщики, противники, даже мастер, сидящий на своем высоком стуле, с тростью, болтающейся за спиной. Они все это знали. Натаниэль поднял руку, и буквально через секунду, как будто он мог это видеть, Кевин схватил его за руку и потянул вверх, поддерживая, когда Натаниэль потерял равновесие. Они отправились коротким путем обратно в свои комнаты — Жан поклялся, что хозяин хотел бы, чтобы их двери находились прямо напротив корта, если это возможно-- Кевин обнимал Натаниэля за талию, поддерживая его, пока они медленно шли, как будто они не могли получить нагоняй и, возможно, избиение если кто-нибудь их видел. Или, может быть, мастер не был бы настолько зол, чтобы избить их утром прямо перед матчем. Может быть. Мягкий звук их шагов, постукивающих по полу, навевал на него сон. Натаниэль положил голову на плечо Кевина, молча благословляя его рост — не то, чтобы он когда-то говорил Кевину, что хочет быть таким же высоким, как он, — за то, что он сделал его идеальной парой, когда он хотел прижаться. Просто Жан был слишком высок для этого, и Натаниэль иногда чувствовал себя ребёнком, стоя рядом с ним. Рико был почти его размера, и было очень трудно понять, когда он хотел обнять или просто чтобы его обняли, так как его лицо всегда говорило не смей прикасаться ко мне. — Тебе лучше принять душ, потому что, если ты проскользнёшь в кровать Рико весь потный, он убьет тебя дважды. — Слова слетали с его губ невнятно, но для Кевина это не имело значения, он легко мог их разобрать. Это не первый раз, когда он тащил истощённого Натаниэля к себе в постель. — Тебе лучше принять душ, если ты не хочешь, чтобы Жан проснулся от твоего запаха. — Жан? Проснулся? О, Кевин, ты ему льстишь. Они остановились у двери Натаниэля и Жана, первой комнаты чёрного крыла. Кевин уже взялся за дверную ручку, когда Натаниэль остановил его. — Ты тоже был, — сказал он, наполовину проснувшись, наполовину уснув, как будто он рассказывал секрет даже от самого себя. — Был что? Голос Натаниэля был шёпотом заговорщика. — Во сне. Ты тоже был лисом, Кев. Не говоря ни слова, Кевин открыл дверь и помог Натаниэлю лечь, не издавая особого шума. С другой стороны, Жан храпел, как старая машина зимой, в блаженном неведении. Он приблизил свои губы к уху Натаниэля и прошептал: — Я знаю. В конце концов, это Кевин был первым птенцом, покинувшим гнездо. Натаниэль кивнул и закрыл глаза. Он услышал, как Кевин закрыл дверь, а затем его мягкие шаги, когда он направился в противоположный коридор. Два лиса тихо спрятались в вороньем гнезде. Рико захотел бы их головы, если бы узнал. Или, может, он просто хотел бы вернуть их. С ним было трудно сказать. Честно говоря, это было трудно сказать с кем-либо из них. Он хотел спать, пусть и не без сновидений. У него была команда, которую нужно было победить, команда, которая не принадлежала ему, и не имело значения, сколько ничтожных образов мог придумать его мозг. Он был вороном, а не лисой. Черный, красный и злой — сын мясника. Натаниэль сам по себе был дурным предзнаменованием. Он надеялся, что они были готовы к нему. Он надеялся, что Эндрю был готов к его приходу. Это была его первая национальная игра, и Натаниэль Веснински не стал бы начинать свою карьеру с поражения. Он показал бы им перья, из которых он сделан. Лисы просто оказались их — его — невезучим противником. (Натаниэль вспомнил сцены, которых никогда не было, увидел Эндрю, растянувшегося в кресле-мешке, с ногами Натаниэля — ? — на коленях, переключающего сотню каналов, в то время как Кевин ныл, что игра уже началась, и не мог бы Эндрю, пожалуйста, переключить на спортивный канал?) несомненно, невезучие

***

Это то, как чувствуется землетрясение? Задавался вопросом Натаниэль, чувствуя вибрацию, исходящую от сидений над ним, просачивающуюся к полу и ползущая по его телу, как электрический ток. Трибуны заполнили тела, одетые в чёрное и красное, хотя они и находились на территории Лис — как цыплята в курятнике, ожидающие момента, когда их съедят. Но они не цыплята. И в эту ночь, Натаниэль знал, что именно лисы будут съедены. Дикторы называли каждого из них по номеру его майки, сначала Лисы, потом Вороны. Это оставило его, Натаниэля Веснински, бэклайнера, 3 номера (всё, чем он был, и всё, что он не мог забыть), расположенным напротив номера 3 Лисов. Эндрю Миньярд, вратарь. В его снах он казался выше. Или, может, это было лишь потому, что Эндрю почувствовал себя больше, сильнее, встав между Натаниэлем — Натаниэлем? Нилом — и тесаком его отца. Для Нила он был как спаситель, как Христос-искупитель, раскрывающий свои руки, дабы позволить Нилу спрятаться в них. Он был выше матери, отца, и все его страхи громоздились друг на друга. Но в тот момент, когда люди топали ногами в ритм боевой песне Воронов, он выглядел таким же низким, как и его рост — вратарь с ебаными пяти футами, смеялся Жан, — и совсем не таким храбрым рыцарем в сияющих доспехах, каким его представлял Нил. Честно говоря, ни у одного Лиса не было того же блеска, как во сне. Может быть, Нил вообразил это — это был сон, конечно, он вообразил это --, позволил разрушить его оборону, позволил его стенам беззвучно рухнуть на землю. Смотря в их глаза через забрала, Лисы выглядели именно так, как и должны: как его противники. Люди, которых он собирался — они собирались — уничтожить. Имея Кевина справа и Жана слева, Натаниэль — потому что это было его имя, Натаниэль, и если он не мог забыть его, когда хотел, то точно бы не сделал этого сейчас — чувствовал себя скорее вороном, чем кем-то ещё. Миньярд — не Эндрю, потому что Натаниэль не знал никого с таким именем — посмотрел на него так, словно ему было безумно скучно даже просто находиться на корте. Натаниэль не мог понять этого. Его кровь бурлила в венах, ноги зудели, а руки крепко сжимали ракетку, гудя от необходимости двигаться. Побеждать. К счастью для него, проигрыш не был чем-то таким, что люди обычно ассоциировали с Воронами Эдгара Аллана. И если бы он мог как-то повлиять на это, то этого бы никогда не случилось. Камень на могиле Лис уже был установлен, и на нём ярко сияли отпечатки его пальцев. Натаниэль улыбнулся Миньярду, расправил крылья и полетел.